Больше в этой комнате делать было нечего. С левой стороны из открытых окон высовывались и кричали люди; Саша мог быть там. Теперь очень важно было предусмотреть все, и я еще раз позволила себе подумать. Прежде чем снова выбегать в коридор, нужно обязательно закрыть окно… Во-вторых, нужно обязательно облиться водой, а есть ли она здесь? Поползав по комнате и пошарив вслепую руками, я обнаружила на столе графин с водой, смочила свою тряпку, нашла полуобгоревший халат и оставшуюся воду вылила на него. Надела халат, обмотала лицо тряпкой, сделала глубокий вдох – и новая ужасная мысль: а вдруг дверь рядом закрыта на задвижку? Ладно, была не была, может, успею вернуться обратно и что-то придумать… Итак, сделала глубокий вдох, открыла дверь и, зажмурив глаза, рванулась налево: от нестерпимого жара хотелось орать благим матом, халат снова вспыхнул, но через несколько прыжков я нащупала дверь, она открылась, и я влетела в комнату, вместе со мной ворвались клубы дыма, но дверь захлопнули, на меня что-то накинули, облили водой…
Я со стоном открыла глаза и узнала мужа. В разорванной рубашке, весь закопченный, со здоровым кровоподтеком на лбу, Сергей с ужасом смотрел на меня. В комнате были еще человек пять-шесть, они набросились на меня с расспросами, но я от них отмахнулась.
– Где Саша?
– Я… – начал Сергей.
– Ты здесь, – оборвала я. – Где Саша?
– Мы с ним были…
– Где?! Где?!
– …мы репетировали, – продолжал Сергей. – Там, в моем кабинете, – он кивнул налево, – Бублик куда-то спрятался… я его искал… Я прибежал сюда, там нечем было дышать… Я только что… Как ты думаешь, нас спасут? Я звонил, мне обещали… Надень. – он сорвал с себя рубашку.
– Саша там? – Я показала рукой на стену.
– Оля, ты сошла с ума! – Сергей схватил меня за руки.
Я вырвалась и влепила ему пощечину – наверное, первую, которую он получил в своей жизни. Кажется, я действительно была немного сумасшедшая.
– Закройте за мной!
Я выскочила в коридор, в два прыжка достигла двери в кабинет, влетела туда и оказалась в сплошном дыму. Окно было закрыто, шпингалет я нащупать не могла, схватила что-то, кажется дипломат, выбила им стекло и несколько раз вдохнула свежий воздух. Не помню, сколько я ползала по полу и шарила, пока не услышала тихий плач и кашель. Бублик прятался под диваном – интуитивно нашел место, где было меньше всего дыма. Я вытащила его за рубашечку, взяла на руки и бросилась к окну: теперь, по крайней мере какое-то время, мы не задохнемся. Уже не торопясь, я нашла шпингалет, распахнула окно и высунулась в него – с прижатым к груди Бубликом.
И здесь нас увидел снизу Дима.
Так начались самые важные в моей жизни шестнадцать минут – время точно установил Дима, считая с минуты, когда мы попали в поле его зрения.
Иногда мне кажется, что я уже тогда все продумала, но это, конечно, ерунда: не та была ситуация, чтобы трезво думать, просто в пылающем от ярости и отчаяния мозгу мелькнуло несколько очень важных мыслей.
Первая и самая ясная из них: отныне Сергей Хорев для меня больше не существует. Ненависть? Нет, ненависть для него была бы слишком почетна: презрение. Это внезапно вспыхнувшее чувство оказалось столь сильным, что я даже зарыдала. Презирала – Сережу, которого когда-то любила без памяти, потом просто любила, потом по привычке и без уважения, но все-таки немножко любила: молодой бог из греческой мифологии – и мой, собственный! Посредственный режиссер, дамский угодник, готовый с кем угодно выпить и при случае мне изменить, – но мой!
Теперь, спустя столько лет, я понимаю, что чувство презрения родилось не внезапно, оно давно дремало во мне и ждало своего часа, но тогда оно поразило меня как молния.
…Я знала и верила, что Дима сделает все, что возможно, но, разбираясь немножко в пожарных делах – с кем поведешься, от того и наберешься, видела, что наши дела плохи. С седьмого этажа, где работают с тридцатиметровки, на штурмовках к нам не пробиться – из окон восьмого и девятого рвется огонь; по той же причине я не могу, обвязав Бублика шторой, спустить его вниз, к тридцатиметровке, а туда, откуда спускался Валерий, мне уже не пройти… Значит, надеяться можно на два чуда: либо протушат огонь на восьмом и девятом и успеют подняться к нам на штурмовках, либо прорвутся на десятый этаж по коридору.
Бедный Дед! Как раз в эти минуты он спасал картины…
Бублик кричал, бился в моих руках, его рвало и меня тоже, стоять у окна было очень холодно, а отойди от него – задохнешься; я догадалась сорвать штору, на сей раз осторожно, закуталась в нее с Бубликом и решила, что воспаление легких – наименьшая из возможных бед, успеют спасти – вылечат. Бублику стало теплее, он обнял меня ручонками, прижался, шепотом спросил: «Тетя Оля, а где папа?» – и тут меня поразила вторая мысль.
Бублик, которого я знала и любила с пеленок, мог быть моим сыном!
От этой мысли я снова заплакала. Я вообще в тот вечер много плакала, на пожаре и потом, так уж получилось, это только ребята считают, что я волевая и сильная, на самом же деле – обыкновенная баба, у которой глаза вечно на мокром месте.
