Сколько раз за эти годы он представлял свой разговор с дочерью, сколько раз был готов к нему, уже заикнувшись, уже открыв рот… Но какие-то незримые препятствия вставали на пути его признания. И главный аргумент – её же собственное благо. Как хотел они се уберечь Тони от психологической травмы, от ужасных сомнений и комплексов, неизбежно осаждающих человека с чужим лицом и чужой судьбой. Слава Богу, она приняла свою семью – этот медальон с фотографиями родителей – залог её покоя и благополучия. И какое, в сущности, счастье, что Тони навсегда вычеркнула из своей жизни его и Ванду. Может быть, не так уж и жесток случай, убивший жену и спасший её от самой страшной пытки презрения собственной дочери.
Йохим не знал, сколько просидел, глядя в навсегда разделившую с дочерью дверь. Теперь уж точно – навсегда. Умерла крошечная, совсем хиленькая надежда, открыв огромную, ничем не заполняемую пустоту. Долго он жил этой надеждой, обманывая себя и мечтая, что его безответная, душераздирающая любовь к дочери будет хотя бы понята ею, а вина прощена…
"Ошибка, Пигмалион, ошибка!" – ему показалось, что он произнес эти слова вслух. Комната погрузилась в глубокие сумерки, а в кресле, небрежно развалясь, сидел маленький человек. Темный, с большой кудрявой головой и блестящими наглыми глазами – пародия на Мефистофеля, не до конца сбросившего личину пуделя.
– Простите за вторжение, профессор. Служанка впустила меня с крайней неохотой. Пришлось соврать. Ну, это неважно. Не спрашиваю, как дела. Вижу без блеска… Я встретил у дверей Антонию Браун. Знаете, это не самая благодарная ваша пациентка. Она способна прикончить вас собственными руками, если бы… если бы не известные дружеские связи… – Пришелец сделал многозначительную паузу, ожидая реплики хозяина, но Динстлер молчал.
Он уже знал наперед, что станет делать Черт, – Черт будет искушать.
– Ай, дорогой профессор! Поверьте мне(у меня, признаюсь, огромнейший опыт!), не стоит так сокрушаться из-за вздорной девчонки. Юность вспыльчива, безжалостна, но и переменчива… Понимаю, понимаю, вы натура тонкая, артистичная, склонная к сомнениям и угрызениям совести, а также к этому неистребимому заблуждению – наделять подобными же качествами окружающих. Проявите хоть чуточку здравомыслия, посмотрите на эту историю с другой стороны…
– Мне скучно. И мне противен ваш голос. Так говорят торговцы коврами на турецком рынке. Или очень фальшивые проповедники. Уходите, – без выражения, словно сам с собой, сказал Динстлер.
– Уйду, непременно уйду. Только на секундочку приоткрою вам иную дорожку – покажу цветную картинку. Как в книжке с духовными наставлениями. Под названием "Путь к спасению".
Динстлер неожиданно засмеялся. Он вспомнил брошюру "Твой ангел-хранитель", которую помогал продавать на благотворительном базаре летом 1957 года. В тот самый незабвенный август…
– У Ангела светлые глаза и большие белые крылья Он оберегает ими людские души от греховной бездны…
– Это уже теософская дискуссия. А по мне – светлые или черные глаза дело вкуса. И уж, простите, я обрисую перспективу на собственный лад: Вы забудете о своих тщетных и мелочных, в сущности, терзаниях, прекратите разыгрывать из себя неудачника. Пигмалион – драгоценность, которой пытаются завладеть очень состоятельные люди… Не надо убеждать меня в кризисе вашего метода и усталости души. Нам вовсе не важно, сколько продержится вылепленная вами маска, и что станет через годы с её владельцем. Одноразовыми шприцами работать куда удобнее – использовал и, – в корзину. Закон сангигиены – отсутствие следов и нежелательных последствий.
Давайте смотреть на вещи здраво: вы ошиблись, но ещё есть время для перемен, для пересмотра… Мы готовы платить вам очень много. Вы сможете просто-напросто купить себе привязанность любой Антонии Браун…
– Вон! – выдохнул Йохим. Воздушный поток со свистом распахнул окно, унося подхваченные с подоконника бумаги. Визитер исчез, растворился в сумерках, как и положено нечистой силе. Динстлер притворил створки, зябко запахнул ворот своей неизменной куртки и возвратился к столу.
Значит, ему нет прощения. Волна ненависти к самому себе, какой-то судорожной брезгливости захлестнула Йохима. Он чувствовал, как превращается в жуткое насекомое, омерзительное, страшное. Все, сделанное Пигмалионом, казалось до отвращения преступным. А эксперименты с собственной дочерью недопустимым смертным грехом.
"Ты права, права, моя девочка, – бубнил он себе под нос, беспорядочно открывая ящики стола и доставая какие-то бумаги. – Я – чудовище, мразь. Ты должна была растоптать меня, стереть с лица земли… Мне нет и не может быть прощения…"
Наконец он нашел и извлек из кобуры старый "Браунинг". Прикосновение холодного, тяжелого металла придало ему силы. Как некогда начинающий хирург-стажер, Динстлер вмиг рассчитал ход операции и почувствовал прилив сил от ясной и непростой цели.
