Артур поднял с дорожки плоский камешек, рассмотрел его со всех сторон и с силой метнул в сторону моря.
– Не долетел… Но ведь что-то скрывается за всем этим! Хотелось бы знать, что! Прошу тебя, девочка, не поднимай шум. Побеседуй потихоньку с матерью. Алиса не станет лгать. Я почему-то уверен, что в ближайшие дни многое прояснится. – Глаза Артура блеснули сталью. Он обаятельно улыбнулся и бодро поднялся. – А вот как раз и твой багаж прибыл!
Слуга старательно выносил из лифта набор дорожных сумок Антонии со скромным значком "Кристиан Диор".
Перепоручив Антонию мадам Алисе, Артур спешно отбыл в Париж улаживать дела А. Б. с летними контрактами. Он и вправду занялся делами, но прежде пригласил к себе невзрачного человека, предпочитающего одеваться в серое, пользоваться отмычками и надеяться на свою память.
Покидая через час Шнайдера, серый человек механически твердил неуклюжее имя Йохим-Готтлиб Динстлер и вполне простой адрес "Каштаны".
Динстлер рассчитал с щедрыми "отпускными" научных сотрудников, дал наставления заместителю по поводу текущих дел в клинике, объяснив, что собирается отдохнуть у сестры Изабеллы.
Правда, он избегал смотреть в глаза прислуге, а камин в кабинете горел целую ночь. К тому же увез в неизвестном направлении здоровых обезьян, а три трупа павианов были сожжены садовником на хозяйственных задворках.
Пока пылали в камине личные бумаги, Йохим вновь перелистал серую папку секретного архива специального научного отдела "третьего Рейха" под кодовым названием "Крысолов". С нее-то все и началось, если не считать ту ночь в приюте св. Прасковеи, когда глаза девятнадцатилетнего Йохима встретились с последним взглядом умирающего Майера. Вот тут-то, наверно, и пометила его судьба. Вирус фантастической авантюры проник в юную, доверчиво распахнутую душу, чтобы через десять лет пробудиться и полностью завладеть ею.
"Прощай, Майер! Прощайте, мечты и надежды! Прощай, Йохим "собиратель красоты". И будь проклята твоя одержимость, твоя неукротимая страсть к совершенству".
Серая папка полетела в огонь, но долго не хотела гореть. Языки пламени лизали твердый картон, обходя металлические уголки, застежки и словно не решаясь завладеть её содержимым. Наконец, огонь победил сопротивление, оставив после жаркой расправы горстку седого пепла. Йохи задумчиво развеял его кочергой – все, пустота, никаких следов. И так будет со всем, что живет, радуется, мечтает, плодоносит… Со всеми, кто подличает и убивает – все равны перед Вечностью. Но нет прощения погрязшим в гордыне.
Покончив с архивом и личными бумагами, Динстлер окончательно проверил пустые ящики письменного стола, затем на убранном поле зеленого сукна появился листок бумаги, странно одинокий и беспомощный, последний. Порывшись в книжном шкафу, он достал фотографию и стерев ладонью пыль, поставил перед собой. Полуторагодовалая крошка – лысая, большеротая, таращила безбровые светлые глазенки. Тони, рожденная Вандой. Дочь, которую он не смог, не сумел полюбить…
Обращаясь к ней, Йохим начал писать завещание. Он часто прерывался, рассматривая чужое детское лицо и понимая: здесь, в этой самой точке начался путь преступлений и бед. Не дерзкие фантазии Майера, а гордыня Пигмалиона завела в тупик любимых им людей.
Ах, как бы теперь радовала его девочка, выросшая в точную копию Ванды! И ничего бы не было, ничего! Ни тайн, ни угрызений совести, ни потерь… Лишь майский вечер с тучками мошкары над бассейном, столик под белым зонтиком и две яркие блондинки в шезлонгах – мать и дочь, Ванда и Тони… Господи, за что? Почему?
Йохим готовил себя в последний путь и путь этот пролегал рядом с Богом. Увы, он не стал верующим, не проникся светом понимания высшей истины. Как хотелось бы, как очень хотелось бы… Он так и остался стоять где-то совсем рядом, не осененный всемилостивой дланью – неугодный пасынок, плохой ученик. Йохим не испытывал потребности в покаянии и формальном отпущении грехов. Вмешательство церкви в финальной сцене научало и отвращало. Но он знал, что должен ещё раз увидеть монастырь, Изу, и… Тори. Остин сказал, что Виктория была в опасности, а теперь надежно спрятана, а значит – она там.
Странным образом, окольным путем, невостребованная отеческая любовь стремилась к излиянию, а мастер-Пигмалион, приговоренный Динстлером, молил если и не понимания, то снисхождения. Виктория – его лучшее создание. Она же – Тони, Алиса, Юлия. Она – то, что должно существовать вечно – Красота, которой отдал свою нелепую жизнь Йохим-Готтлиб Динстлер.
Придавив исписанные листы рамкой с детским портретом, Йохим запер кабинет. Слуга, поджидавший его визу у голубого "опеля-седана", вопросительно осмотрел на хозяина. "Вы свободны, Гуго. А багаж мне не потребуется… Да…". – Йохим уже завел мотор и хотел что-то сказать бестолково моргавшему толстяку, проработавшему у него двадцать пять лет… Вспомнил: "Будь добр, старина, проследи, чтобы к июню бассейн был в полном порядке".
