"Нежность, жалость, любовь. И больше ничего. Ничего." – Он стремительно шел к машине, стараясь не расплескать дарованного ему вдруг Понимания. И не заметил, как метнулась к изгороди серая неприметная тень…
Машина рванулась с места и понеслась вниз, радостно рассекая весну. Он достал из кармана ненужный теперь металл и далеко метнул его в бездну сильным изящным движением. Пружина, до предела напряженная, вдруг ослабла. Покойная, блаженная радость опустилась в душу. И вместе с ней зазвучала музыка.
Торжественная и веселая, любимая – живущая рядом и незамеченная, прошедшая мимо: Битлы и органные мессы, оперные арии и серенады, напевы бродяжек, фокстроты, вальсы и симфонии – все это, собранное воедино, сейчас звучало в полную мощь, празднуя победу. Преисполненный всепонимания и всепрощения, он стал прекрасным и сильным, а примирившийся с ним мир – его миром, послушным, понятным, преданным. В установившейся гармонии не срабатывало одно совсем маленькое, несущественное звено – тормоз "седана", не желающий подчиняться…
Музыка ещё звучала в его голове, когда он понял, что летит в голубом воздухе над изумрудными равнинами и пробуждающимися полями, оставив на дороге кучку поверженных столбиков. Понял, но не удивился и почему-то – не испугался.
Антония задержалась на Острове, чтобы немного побыть с матерью. Остина срочно увезли в клинику с подозрением на повторный инфаркт и Алиса не находила себе места, оставшись по просьбе мужа в пустом доме. "Мне кажется, тебе пора поговорить с дочерью", – сказал он на прощание и значительно сжал её руку. Санитары погрузили носилки в салон вертолета, серая букашка взвилась, подняв вихрь песка и сухих листьев.
Алиса не слышала, как сзади подошла Тони, обняв за плечи. Она резко обернулась, льдисто-голубые и крыжовенно-зеленые глаза встретились, сверкнув тревогой и болью.
– Почему ты не вышла проводить отца?
– Я не смогла… Наверно, сейчас не время, но мне так нужна правда, мама. Просто для того, чтобы жить дальше…
Алиса привела Антонию в кабинет Остина – она уже привыкла, что все значительные моменты в х жизни обсуждались именно здесь. Но за письменный стол не села, предложив Тони расположиться на диване. А сама подошла к окну, тщетно пытаясь различить в пасмурном небе исчезающую летучую точку. "Благослови меня, Остин!", – подумала она и решительно села рядом с Тони.
– Девочка, мы уже давно, лет шесть-семь, готовили с Остином это признание… Но ты не представляешь, как это трудно решиться сказать себе: пора! Все время находишь предлог, чтобы избежать боль, стараешься обойти гиблое место… Вот ты даже не спросила меня, как Готтлиб – малыш мало занимает тебя. И я, верно, была в твоем возрасте такой же… Но потом, повзрослев, став женой и хозяйкой, я страстно захотела стать матерью… Помнишь, мы заговорили с тобой о попытке самоубийства… Я была совсем молоденькой и очень любила парня, а он нелепо погиб. Мне было девятнадцать, я приняла таблетки, включила газ…И даже не подумала о ребенке, которого уже носила. Меня спасли, но вместе с нерожденным ребенком я потеряла и способность к материнству…
– Как потеряла? А я? – поправила её Тони.
Алиса посмотрела в глаза дочери и чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, цепляясь за звуки, как за спасение, раздельно произнесла: "Ты не моя дочь".
Они сидели рядом на диване, как провинившиеся ученицы, не смея поднять головы и нарушить молчание, похожие друг на друга так, как могут быть похожи лишь мать и дочь.
– Мама, ты сказала сейчас что-то… что-то невероятное. Может быть, мне принесли зеркало?! – вскипела Антония.
– Мы очень похожи, я знаю. И все-таки – ты рождена другой женщиной, детка. Я лишь любила тебя, как могла. Как могла бы любить самое родное и дорогое мне существо…
– Господи! Я ведь подозревала, что у меня другой отец. Но про тебя! Мамочка, ну зачем, зачем это все знать мне… Я ничего не понимаю и не хочу понимать. – Тони была готова захныкать, как капризничала в детстве, когда ей предлагали сделать что-то неинтересное. – Ну зачем мне эти ваши головоломные тайны. Не хочу никого больше называть матерью…
– Этого тебе не придется делать. Твоя родная мать погибла шесть лет назад. Так и не сумев назвать тебя дочерью…
– Значит, отец… отец любил ее?
– Остин Браун не твой отец… Тони, девочка, Остап – самый лучший человек на свете. Нам повезло с тобой заполучить в своей жизни клад! И вся эта чушь с биологическим родством не имела бы никакого значения, если бы…
– Что, что, мама?
– Если бы не обстоятельства твоего появления. И не человек, который подарил тебя мне…
– Я ничего не понимаю. Как можно дарить детей? Да говори, говори теперь уж до конца. Я никогда не перестану называть тебя матерью, а отца отцом. Ничего не изменится, понимаешь? Не плачь, мамочка… – она прижала Алисину голову к своей груди и с интонациями Остина сказала, – Все будет хорошо.
