– Ой, перестань поливать слезами свою премиленькую блузку. Достаточно, что все эти часы надо мной висела кислая физиономия Динстлера. Он так беспокоится, будто это его сын, носится с младенцем, как нянька.
– Внук, – подумала Алиса. – Ведь это его родной внук! Крепко же затянулся наш узелочек!
Она так полно и самозабвенно присвоила себе материнство Антонии, что мысль о подлинном кровном родстве новорожденного казалась абсурдной. Невозможно даже представить, что… абсолютно чужой мальчик станет через год называть её бабушкой, а бедного Йохима, своего кровного, горячо любящего деда – просто "дядей", а затем – "доктором Динстлером".
– Я шокирую тебя, мама? Перестань дуться. Просто мне хочется с самого начала все поставить на свои места. Я ещё достаточно молода и не испытываю потребности в материнстве. Думаю, что это не такое уж преступление. О Джоне Асторе я почти не вспоминаю – короткий и печальный эпизод, к чему травить душу невосполнимыми потерями. В конце концов он сам выбрал себе такую участь, – отказавшись от меня и от сына. Неужели ты не понимаешь, мама его самоубийство было пощечиной для меня, оскорблением! Астор бежал, позорно бежал от ответственности… – Антония взорвалась, вновь вспомнив пережитое горе.
– Версия о самоубийстве под большим вопросом. Скорее все – это несчастный случай, – тихо запротестовала Алиса. – Ведь знаешь, полиция иногда намного беспомощнее, чем хотелось бы думать…
Алиса, решив переменить тему, подсела поближе к дочери, сделав загадочное лицо:
– Сейчас расскажу тебе кое-что занятное. Ты слышала всю эту историю о Двенадцати бриллиантах Мазарини? Ах, что я – тебе же было не до этого! Ну, тогда можешь не читать газет, у тебя есть возможность получить информацию из первых рук.
И Алиса рассказала Тони о выставке в Парме и разразившемся там скандале.
– В ту ночь, когда у Лукки обнаружилась пропажа, я долго не могла уснуть, се думала, как помочь графу, и чем грозит полицейское разбирательство для всех нас. Артур прямо заявил, что чуть свет доложит комиссару о причастности к делу Ингмара Шона. И как некстати, ты же понимаешь, весь этот эпизод с Викторией – цирковые трюки, летающие над водопадом призраки, увлекшие внимание всех гостей… ну просто дурной рок. В такой ситуации можно было ожидать все, что угодно. Уж, во всяком случае, наша затея висела на волоске.
Антония, перебиравшая привезенные матерью газеты, обнаружила снимок, запечатлевший Викторию на руках у Ингмара Шона.
– Не понимаю, как это она умудрилась прямо сразу броситься в объятия циркача?! Шустрая, сиротка…
– Ах, нет, дочка, это случайность. Ингмар заговорил с ней после ужина, принимая за тебя, ведь вы были знакомы. Она поддержала беседу, потому что не знала, как следовало вести себя на твоем месте. Просто хотела быть вежливой в силу особых обстоятельств.
– Значит, она вообразила, что я позволила бы таскать себя на руках перед почтеннейшим обществом едва знакомому клоуну? Боюсь, у меня недостаточно развито чувство юмора, чтобы оценить эту шутку! – фыркнула Тони, но тут же взяла себя в руки, заметив, что любое упоминание о "дублерше" вызывает в ней бурю язвительного негодования.
– Ну, и чем ещё она успела отличиться в вашей "операции"? Надеюсь, мне не придется теперь скрываться от судебного процесса?
Алиса замялась, подбирая правильную интонацию. Ей не хотелось недоброжелательно отзываться о Виктории, но было слишком заметно, что именно этого ждет Антония.
– Она славная девушка… Помогает всем нам выкручиваться из щекотливой ситуации. Самоотверженно, и, я бы сказала, по-родственному.
– Ах, как же! Я и забыла, что Тори – моя племянница! Попрошу её потом называть меня "тетя Антония" и буду старательно учить хорошим манерам. Мам, ты привезла мой кофр с косметикой? Кожа здесь стала очень сухая. Говорят под монастырем известковый источник. Не даром все эти божьи невесты похожи на сереньких мышек.. Ладно, рассказывай дальше. Я с нетерпением жду развязки похождений моей чрезвычайно находчивой племянницы. – Антония, перебрав баночки с кремом, принялась накладывать на лицо питательную маску.
– Так вот, я маюсь в постели и вдруг – стук в дверь. Открываю – стоит на пороге Вика, бледная, как привидение, босиком и обеими руками зажимает подол ночной сорочки, будто голубя поймала. Делает шаг ко мне, разжимает руки и к нашим ногам выскальзывает то самое ожерелье, которое было похищено накануне у графа!
Антония перестала мазать лоб, изумленно посмотрев на мать.
