…На этот раз опасения Шнайдера показались несколько преувеличенными даже Виктории. Она с улыбкой вспоминала наивный трепет "дублерши", приходившей в ужас от гостиничного сервиса "Плазы" и была совсем непрочь ввязаться в небольшое приключение. Что и говорить – пять лет, проведенные в хорошем Университете, способствуют укреплению веры в себя, а если учесть, что пребывание в Америке Виктории Меньшовой целиком основываалось на вымышленной "легенде", то его вполне можно было бы приравнить к деятельности разведчика, работающего в тылу врага.
Вначале, получив статус студента и отпустив Малло восвояси, Виктория действительно ощущала себя нелегалом, которую вот-вот поймают с поличным. Она боялась за свои фальшивые документы и таинственно полученный облик, повторяя по ночам вымышленную историю своей жизни – российской девушки, внезапно осиротевшей и эмигрировавшей к французким родственникам. Она детально продумала каждую мелочь, готовясь к любым вопросам. Но их никто не задавал. Студенческий коллектив сразу разбился на дружеские группировки, оставив замкнутую и взъерошенную француженку за бортом. Соседка Виктории по университетской квартире, являющейся аналогом российского общежития, смуглокожая латиноамериканка Гудлис сделала несколько попыток втянуть Тони в свой веселый кружок, но оставалась ни с чем. Очкастая молчунья предпочитала до закрытия просиживать в Университетской бюиблиотеке, или фонотенных залах. Спрятавшись в пластиковую выгородку, укрывающую от посторонних глаз, нацепив наушники с курсом английского или французского языка, Виктория чувствовала себя спокойнее. А утром, подхватив учебники, топала в аудиторию, высматривая исподлобья в пестрой шумной толпе молодежи человека в сером плаще, позвикивающего приготовленными для неё наручниками. Это была школа мужества и усидчивости длиной почти в два года. Пока в один прекрасный день ей просто надоело прятаться по-страусиному головой в песок. осточертело уныние, постоянный страх, унизительное ощущение вороватости. Да чем же она хуже всех этих чрезвычайно бойких, раскрепощенных и не таких уж суперумных юнцов, не дающих спуску ни полиции, ни профессуре, лезущих в науку, секс и политику, устраивающих манифестации, диспуты, митинги протеста и знойные вечеринки, завершающиеся "свободной любовью" или несвободной – кому что по вкусу.
Во всем этом Виктория разобралась лишь в конце третьего года, став робким наблюдателем в компании Гудлис. Ни с кем особо не сближалась, но и врагов не искала. Доброжелательная, тихая девушка, начавшая делать успехи в учебе. В общегуманитарном направлении кафедры Культуры она выбрала социологию и вскоре уже бегала с опросными листами социологической службы Университета по предприятиям города. На четвертом году обучения Виктория Меньшова выглядела настоящей американкой, умеющей отстоять свое место под солнцем. Она прекрасно играла в теннис, плавала, рисовала комиксы для студенческого журнала и посещала ипподром.
Представители мужского пола обратили внимание на длинноногую красотку как-то разом, после теннисного турнира, в котором она заняла второе место. К Виктории вдруг подкатила целая орава ухажеров, причем каждый из них начинал с одной и той же фразы: что это я тебя раньше не видел? Действительно, возможно ли было не заметить такую милашку, слолвно умышленно стравшуюся притушить свое блистательное великолепие? Оказывается, мимикрия, свойственная хамелеонам, очень ценное качество для человека, стремящегося слиться с окружающей средой. Виктория, цепляющая очки в крупной роговой оправе, туго закручивающая в пучоко мсвои роскошные волосы и неизменно выбиравшая одежду цвета "сырой асфальт", не привлекала внимания, растворяясь в яркой шумной толпе эффектных девиц.
– Зачем тебе эти жуткие очки? – удивлялась Гудлис, разглядывая забытые Викторией в ванной комнате окуляры.
– Они же у тебя без диоптрий – Минус один. Отдай – я без очков ничего не вижу – Гудлис вернула очки и надула губы – Тебя то ли мама с крыши уронила, то ли папа напугал в детстве.
Напоминания о родителях погружали Викторию в неподдельную скорбь.
Она регулярно отправляла матери через Остина послания и получала устные сообщения от неё а пару раз – настоящие письма. Но перспектива попасть в Москву была весьма отдаленной и постепенно усадьба Браунов на Острове стала тем, что для каждого, проживающего вдали, означает понятие родной дом. Она с радостью проводила там каникулы, окруженная заботой и лаской, а образ Остина медленно, но верно сливался с памятью об Алисе. Отец и дед сошлись в одном лице, словно двоившееся изображение. Тогда в больнице Динстлера, придя в себя после сотрясения мозга, она сказала Осину "папа!". Это слово едва не срывалось с её губ и теперь, уж слишком велика была иллюзия – те же интонации, голос, движения, лицо. А главное – то же самое выражение глаз, восхищенных и немного встревоженных.
