Этот живописный уголок затерялся в одном из самых фешенебельных районов французской столицы. Владельцы крошечных поместий, расположенных здесь, настолько богаты, что могут позволить себе поддерживать иллюзию провинциальной глуши и сельской простоты в самом центре Парижа. Искусно поддерживаемая «дикость» садов и парков, скрывающихся за высокими оградами, требует усилий опытных садовников, а соблюдение норм — «экологической чистоты» — немалых затрат.
Особняк в стиле заброшенной фермы может иметь соломенную крышу, но это не значит, что его обитатели моются в дубовой бочке, а повар орудует на дровяной печи. Здоровый образ жизни обитателей роскошного оазиса предполагает самый высокий уровень бытового комфорта, заключающийся прежде всего в системе защиты от вредного влияния окружающей среды. Воздух, вода, газонная почва подвергаются строгой очистке, а доброкачественность продуктов питания, попадающих на простой деревянный стол, гарантирована солидным фирменным знаком.
Если вам нравилось съесть здесь кусок сероватого хлеба из ржаного зерна с душистой сыпучей корочкой, можете не сомневаться, что поля, произрастившие эти злаки, не ведали химических удобрений. Фермер пользовался дождевальной системой с надежными фильтрами или водами артезианского колодца, а урожай был превращен в муку чуть ли не вручную. О коровах, дающих молочные продукты к такому столу, беспокоиться не приходится — за состоянием их кормов и здоровьем следят не хуже, чем за роженицами в муниципальных клиниках.
Живущие здесь могут быть уверены, что получают все самое лучшее, не упрекая себя в бессмысленной расточительности. В конце концов, качество жизни почти впрямую связано с ее продолжительностью, а главное — с удовольствием от завоеванного долголетия. Это мало заботило молодого человека, подрастившего к живой изгороди живого плюща в белом «порше» последней модели.
Восемнадцатилетнему красавцу, обладавшему всеми приметами здоровья и силы, жизнь, как и с неба свалившееся благополучие, казались, естественно, бесполезными.
Электронная система бесшумно распахнула ворота, машина въехала на территорию парка, сохранившего несмотря на февраль, яркую зелень газонов с естественно небрежными как на альпийских склонах островками срезанных бело-розовых цикламенов.
— Чарли, есть интересные сообщения для меня? — юноша взял с подноса вынесенного из дома смуглокожим слугой бокал минеральной воды и залпом осушил его.
— Перехватили с ребятами пиццу в Латинском квартале после второй пары. — Длинные, изборожденные морщинами, будто давно мумифицированное лицо Чарли изобразило страдание.
— Господин обещал ничего не есть в этих страшных местах. Я только потому не посылаю в обеденное время повара к Храму науки, что надеялся на Ваше благоразумие… В газетах пишут ужасные вещи про бактерии и вирусы.
— Меня интересуют звонки и факсы, доложи все по порядку, пока я буду переодеваться — молодой человек, сдергивая на ходу футболку с эмблемой Сорбонны и пренебрегая гравиевой дорожкой, направился через газон к теннисному корту. За ним все ещё с серебряным подносом в руках, хранящим пустой бокал и салфетку, трусцой двигался Чарли.
Стоя в позе смиренной угодливости у двери душевой кабины и пытаясь перекричать журчанье струй, слуга доложил о полученных деловых телефонограммах и о том, что мсье Дюпаж просит назначить ему встречу.
— Почему сразу не сказал? Дурацкая манера откладывать самое интересное напоследок! — молодой человек, переодетый для игры, со свистом рубанул воздух ракеткой под носом слуги.
— Мне казалось, что приглашение на заседание консультативного совета и доклад военного министра важнее, — робко оправдывался тот.
— Достал меня этот военный министр. Можно подумать, что в Югославии воюем мы, а не голубые береты — игрок встал у стенки, подавая мячи ровными, ритмичными ударами.
— Дюпажу сообщи, что я жду его ровно в девятнадцать.
Тот, кого он называл Чарли, послушно заторопился к дому, старательно обходя каменные глыбы и «натурально» разросшиеся цветники. Отойдя метров на десять он обернулся, что-то вспомнив, но так и застыл, любуясь ловким теннисистом. Что и говорить, таким наследником мог гордиться любой престол.
