В результате Бомарше был принят советником Гёзманом в его апартаментах на набережной Сен-Поль. Хозяин дома оказался бородачом с кабаньей головой, он заметно косил, одно его плечо было сильно выдвинуто вперед, а рот подергивался от тика, кривившего губы в неприятной улыбке. Без особой приязни он выслушал посетителя и высказал несколько замечаний о его деле, показавших, что он весьма поверхностно знаком с досье, но не собирается менять своего мнения; на этом аудиенция и закончилась.
Обеспокоенный таким развитием событий, Бомарше решил письменно изложить свою позицию и через Бертрана д’Эроля и Леже отправил советнику мемуар; эмиссары были приняты г-жой Гёзман, которая попросила передать Бомарше, что ее супруг не даст ему новой аудиенции, если не будут уплачены оставшиеся сто луидоров. Дело происходило в субботу вечером, а слушания были назначены на утро понедельника. В воскресенье, когда все банки закрыты, трудно было раздобыть необходимую сумму, поэтому вместо денег советнице предложили взять часы, украшенные бриллиантами, стоили они как раз сто луидоров. Г-жа Гёзман согласилась на замену, но выдвинула дополнительное условие: Бомарше должен добавить еще пятнадцать луидоров для секретаря советника. Это новое требование показалось Бомарше довольно странным, поскольку секретарю уже было заплачено десять луидоров, причем пришлось долго уговаривать его взять эти деньги. Так как время поджимало, Пьер Огюстен согласился и на это условие; он явился к Гёзманам в сопровождении Бертрана д’Эроля и Леже; часы и пятнадцать луидоров были переданы супруге советника. Приближаясь к дому Гёзманов, Бомарше заметил в окне мелькнувшую за занавеской тень хозяина, но когда он попросил проводить его к советнику, г-жа Гёзман ответила, что мужа сейчас нет дома, и пообещала, что тот примет Бомарше в понедельник утром, а если встреча не состоится, то она вернет часы и сто луидоров, но пятнадцать луидоров так и останутся у секретаря.
«Все кончено! Процесс я проиграл», – сказал Бомарше своим спутникам.
Его друг г-н де ла Шатеньре, конюший королевы, навестил Гёзмана и нашел того сильно предубежденным против Бомарше, все же ему удалось убедить советника дать просителю еще одну аудиенцию. В понедельник утром Шатеньре лично проводил Бомарше на набережную Сен-Поль. Привратница отказалась впустить посетителей, но за два экю согласилась отнести хозяину записку на трех страницах, которую Бомарше в спешке тут же в привратницкой и составил. Позже, при изучении журнала регистрации посетителей, было обнаружено, что граф де Лаблаш провел у Гёзманов часть воскресного дня.
Как нам уже известно, на следующий день Бомарше узнал, что проиграл процесс. Г-жа Гёзман, как и обещала, вернула ему часы и сто луидоров, но оставила те пятнадцать луидоров, что, по ее словам, предназначались секретарю.
Когда Бомарше покидал стены Фор-Левека, ему предъявили счет за пребывание в тюрьме. Чтобы оплатить его, он опустошил весь свой кошелек, но ему все равно не хватило двенадцати луидоров. Его сестра Лепин ссудила ему недостающую сумму, а Пьер Огюстен вдруг подумал, что для возвращения этого долга сестре ему весьма бы пригодились те самые пятнадцать луидоров, что присвоила себе г-жа Гёзман. Он решил востребовать эту сумму и рискнул написать г-же советнице следующее письмо:
«Не имея чести, сударыня, быть вам представленным, я не посмел бы вас тревожить, если б после того, как я проиграл процесс, а вы соблаговолили вернуть мне два свертка луидоров и часы с репетицией, украшенные бриллиантами, мне также передали бы от вас и те пятнадцать луидоров, кои наш общий друг, ведший с вами переговоры, оставил вам в качестве надбавки.
Ваш супруг, сударыня, столь чудовищно представил меня в своем докладе, что было бы несправедливо присовокуплять к тем огромным потерям, в которые обошелся мне этот доклад, еще и потерю пятнадцати луидоров, удивительным образом затерявшихся в ваших руках. Если за несправедливость нужно платить, то уж во всяком случае не человеку, который так жестоко пострадал от нее»[7].
