- Нет. Не люди. Это были евреи, которые хотели уничтожить нас…
- Я не смею навязывать тебе своих убеждений, папа, но мне кажется, что это все пережитки… Ты сам помогаешь Израилю…
- Это дело другого рода. Я буду им помогать до тех пор, пока нам это выгодно.
- Но Дигон? Вы же…
Дорнброк положил на колено сына свою левую руку: суставы указательного пальца и мизинца были переломаны и срослись криво, и поэтому кисть отца всегда вызывала в Гансе острую жалость.
- Это мне переломал каблуками Дигон… В тюрьме… Когда я не мог защищаться…
Лицо Ганса свело судорогой, он накрыл кисть отца своей ладонью и тихо сказал:
- Ты никогда мне не говорил этого… Но ведь она дочь… Разве дочь виновата в преступлении отца?
Дорнброк отрицательно покачал головой.
- Нет, - ответил он. - Она ни в чем не виновата…
- Но…
- Послушай, сынок, я знаю твою доброту, ты унаследовал ее от матери, и это хорошо - человек должен быть добрым. Но я знаю твою твердость, это ты взял у меня. Я не боюсь, что, став мужем Суламифи, ты будешь рассказывать ей о нашем с тобой деле, а тебе пора начинать работать со мной - кроме тебя, у меня нет никого… Когда за секреты дела боятся руководители, это свидетельствует об их слабости или уязвимости в отправном звене. Нам с тобой ни того, ни другого бояться не приходится… Она прелестна, и я понимаю тебя, но она дочь своего племени, а ты сын своего народа. Не делай ее несчастной, Ганс… И не доставляй мне горя - если, конечно, ты в силах выполнить эту мою просьбу. Мальчик, я тоже не люблю громких слов, но разве тебе не больно читать о том, как оккупанты из Америки насилуют немецких девушек? Разве не горько тебе видеть их танковые маневры на нашей земле? Разве ты не чувствуешь ответственности перед нацией, ты, сын Дорнброка?
Он поднялся и, сгорбившись, медленно пошел к стеклянной двери. Он ждал, что Ганс окликнет его. Но сын молчал. Тогда он обернулся и сказал:
- Сынок, я не переживу этого… Дигон решит, что мы таким коварным образом хотим получить долю Суламифи… Пощади меня, сынок… И не ломай жизнь этой девушке… Она девушка? Что же ты молчишь, Ганс? Не надо так молчать, мальчик… Если мне скажут, что ради твоей жизни нужна моя, я буду счастлив отдать мою глупую жизнь… Разве ты не убежден в этом?
- А разве ты не убежден в том, что я отдам свою жизнь за тебя, папа? - глухо сказал Ганс. - Разве ты не убежден в этом?
…Домой в тот день Ганс не вернулся. Он провел ночь у какой-то рыжей старой проститутки возле вокзала, а наутро отправил телеграмму в Нью-Йорк. Телеграмма была короткой:
«Спасибо тебе за все, Сула. Не прилетай.
«Статс-секретарю министерства экономики
