Эмерсон рухнул на колени с клочками ткани в руках. Что-то необратимо менялось в этот миг в нем самом, в его разуме, неспособном сполна охватить и принять происходящее. Он посмотрел на Мэри снизу вверх, а она стояла все так же неподвижно, улыбаясь ему мягко и безразлично, как Мадонна с иконы.
– Почему? – только и смог выдавить Эмерсон.
– Потому что они позвали меня. Так нужно, Чарльз.
Он протянул к ней руку, коснулся мягкого, теплого бедра. Провел выше – и пальцы ткнулись в металл там, где живая плоть стыковалась с пластинами меди. Эмерсон отдернул руку, точно ошпарившись.
– Но это несправедливо, – простонал он. – Несправедливо!
– Я пришла сказать тебе, что ты сможешь остаться, только если будешь следовать правилам. Ночью ты получил предупреждение. Второго не будет.
Ночью? А что случилось ночью? Он уже не помнил. Его разум уже начал распадаться на куски.
– А можно я… можно мне тоже… с тобой…
– Нет, Чарльз. Тебе нельзя. Но мы будем видеться. Я иногда буду приходить.
– Правда?
– Конечно. Спроси у мистера Дженкинса.
Она смотрела на него еще какое-то время все с той же механической улыбкой, такой же искусственной и холодной, как ее новая плоть.
Потом повернулась и пошла по дороге обратно к джунглям.
– Хорошо, что вы ее отпустили, – тихо сказал Дженкинс у Эмерсона за спиной.
Эмерсон не слышал, как он появился. До сих пор он считал, что остался в поместье один. Он не повернул к Дженкинсу головы и не встал с колен. Его взгляд был прикован к Мэри, которая шла по дороге прочь, неторопливо и безмятежно, точно прогуливалась в парке.
– Вы знали, – спросил Эмерсон, не оборачиваясь, – что они это сделают с ней?..
– Я говорил, что вы ничего не можете изменить, сэр. Вам стоило меня послушать.
– Вам легко говорить.
– О нет, сэр. Совсем нелегко. Я понимаю вас, как никто иной. Ведь Говард – мой сын.
Эти слова заставили Эмерсона наконец поднять взгляд на управляющего. Пожилой джентльмен смотрел на него серьезно и печально.
– Ваш сын, – прошептал Эмерсон. – И вы позволили…
– У меня не было выбора. Как нет его и у вас. Вы можете лишь уехать – или остаться, чтобы видеться иногда… Только помните, всегда помните, что это больше не ваша жена. Что это – Поселение.
– Дженкинс, кто они такие?
Фигурка Мэри продолжала отдаляться. Вот ее снова подернула дымка, и опять кажется, будто это только мираж. А была ли Мэри для него чем-либо, кроме как миражом? Хоть когда-то?
– Они… – проговорил Дженкинс, тоже глядя вслед Мэри Эмерсон. – Скажем так: они – нечто принципиально новое. Нечто большее, чем новая человеческая раса. Может быть, новый вид. Их пока еще очень мало, они скрываются здесь, в дебрях джунглей, где их никто не может потревожить. А те, кто знает о них… что ж, у нас есть свои причины молчать. Ведь вы хотите снова увидеть ее? Даже такой.
– Не знаю.
– Разумеется, хотите. А если сюда забредут полицейские Британской короны, сыщики или газетчики, то вы убьете их. Убьете не задумываясь. Если, конечно, Поселение не преуспеет в этом до вас.
– Но чего они хотят? Что им нужно? Зачем они… о Господи… зачем? – спросил Эмерсон и заплакал.
Управляющий долго молчал, и в тишине разносились лишь глухие рыдания стоящего на коленях мужчины. Потом Дженкинс вдруг тронул Эмерсона за плечо:
– Глядите.
По небу летела птица. Только птицей она была не более, чем гусеница, лежащая в дальнем конце поля, была насекомым. Это была машина, раскинувшая по ветру громадные металлические крылья. Она парила над их головами, и ее огромная черная тень ползла по земле.
– Они еще очень юны, – сказал Дженкинс, глядя на птицу. – Еще не вошли в полную силу. Но они много работают. Они трудятся. Созидают. Растут. И придет день, когда они выйдут на свет Божий – о, я верю, сэр, что мы с вами оба доживем до этого дня. Они выйдут, и мир содрогнется. Мир содрогнется, сэр.
Дженкинс вдруг сорвал с головы шляпу и неистово замахал ею вслед механической птице, словно салютуя ее полету.
Птица описала еще один круг над поместьем и исчезла за стеной джунглей.
Когда Аджай привел к каменным ступеням крыльца девчонку лет двенадцати-тринадцати в грязно-зеленом сари, Даблдек только вздохнул.
– Ты хочешь оставить ее у нас?
Аджай поклонился.
– Да, сахиб.
Он упал на колени, потянув девчонку за собой.
Даблдек, наоборот, поднялся. Прабхакар, бородатый, насупленный, постелил на широкие перила открытой веранды белую ткань, и владелец поместья поставил на нее локти.
– Она говорит по-английски?
– Совсем немного, сахиб, – Аджай коснулся лбом земли.
– Откуда она?
– Бардхаман. Там волнения. Оттуда бегут многие.
Даблдек кивнул.
– Да, я знаю.
Он посмотрел на рододендроны, посаженные слева и справа от особняка и расцветшие пышными красными цветками, затем перевел взгляд на девочку. Непокрытая голова, черные волосы уложены в косу, тонкая ниточка пробора. Грудь едва оформилась. Кофточки-чоли под сари нет.
– Почему она пришла сюда, Аджай?
– Она шла куда глаза глядят.
– Ты подобрал ее здесь?
– Нет, сахиб, по дороге в Калькутту.
Высоко в небе, справа от солнца, висела точка воздушного шара.
