Антуан нарисовал пальцем на ветровом стекле - 50.
- Едем?
Он положил руку мне на плечо.
- Жермен Марке делала визит к Альфреду.
- Вот как. Когда же она делала свой визит?
- Вчера.
Ну, разумеется, такой визит был для нее куда важнее, чем церемония в Ромушан. Я даже не удивился: надо ей стало - она и поехала! Мало ли зачем ей приспичило ехать к Альфреду, мне уже надоели эти бессмысленные вопросы, тем более, что и гадать тут нечего.
- Хорошо, Антуан, едем в Намюр, - сказал я по словарю.
Об одном она все-таки не подумала прежде, чем позвонила ко мне. О новом адресе Альфреда она не подумала. А мы его знаем.
Раскручивалась по обе стороны мягко всхолмленная равнина, набегали и таяли за спиной деревеньки, будто сошедшие со старинных гравюр, маячили шпили отдаленных церквей, прохладно отсвечивали рощицы - мир и благодать царили на древней равнине. То и дело проносились разноязычные автобусы, мне бы там сидеть, любоваться быстротекущими окрестностями да слушать проникновенные речи равнодушного гида: "А теперь посмотрите налево. В деревне Пино мы видим церковь, построенную еще в семнадцатом веке. Архитектура ее напоминает нам..." А я, вместо того чтобы слушать столь полезные сведения или бродить по музеям и скупать сувениры, ношусь по чужой земле в призрачных поисках следов войны, сыплю соль на старые раны. Война была, и она кончилась. Наши отцы победили. "Виктуар!" - сказал Луи, выходя на дорогу. Умолкли пушки на задымленных равнинах Европы, взобрались и застыли на пьедесталах обугленные танки. Старые пулеметные ленты ржавеют в земле, одна досталась мне на память. Окопы осыпались, перепаханы свежей нивой. Ящик с патронами в партизанской хижине никому не нужен. Все это быльем поросло. И никому нет дела до того, что на мосту оказался предатель. Так стоит ли бередить старые раны? Не лучше поставить крест на прошлом и плыть по течению жизни, отдаваясь ее мгновенным радостям и столь же быстротечным печалям? Может, еще полгода назад такие мысли не показались бы мне ни странными, не расслабляющими. Чего греха таить: я - сам дитя войны нимало не задумывался о ней.
Все переменил захлебывающийся вскрик матери, пробежавший по бесстрастному проводу. Я понял, что должен знать. Имею право знать: четверть века безвестности дают мне это право. Внешне я продолжал жить прежней жизнью, не в том дело. Один собирает марки, другой боксирует, третий увлекается магнитофонными записями - на здоровье. Дело в нас самих. Мы склонны полагать: памятники и монументы поставлены, горят вечные огни на солдатских могилах, поет тоскливая труба, приспущены знамена над заломленным крестом. Живые исполнили свой долг - так что же еще? Но дело в том, что вечный огонь горит в каждом живом сердце, и мы не вправе останавливать себя, пока не узнаем всей правды о том, как это случилось, как боролись они и как падали, как переставали биться двадцатилетние сердца, которые тоже хотели бы жить и отдаваться жизни.
Поэтому сказал мне Командир: "Не будь туристом". Поэтому похолодел я, узнав о предателе. Но я обязан был узнать. А те, кто знает, обязаны передать другим свое знание. И тогда мой нерожденный сын узнает о моем безвестном отце и передаст памятный свиток дальше - связь времен не прервется. И далекий предательский выстрел в арденнском предгорье, оборвавший молодую жизнь, откликнется на Рязанском проспекте, он не смолкнет, нет, не смолкнет, он будет звучать в грядущем. И какой-то другой раскат, прогремевший в тумане над Бугом, отзовется за тридевять земель в джунглях Меконга - в каждом живом сердце горит и клубиться вечный огонь. Их сердца потухли, но живой огонь не угас, и потому пепел Клааса стучит в мое сердце.
Это я только прикидываюсь, будто пересмеиваюсь с Сюзанной, ах крошка Сюзи, будто похлопываю Ивана по плечу, эх Ваня, будто уплетаю глазунью, любуюсь окрестным пейзажем, но тут шуточками не отделаешься, пепел стучит, стучит и холодно внутри.
Намюр раскрылся внизу, в речной долине: тесные улочки, приземистые мосты над Маасом, взбегающие шпили колоколен. Из приемника доносился беспечный шлягер, и мы продолжали мчаться. Я думал, спустимся в город, но машина, слушаясь руля Антуана, круто вильнула влево. Намюр остался в стороне от нашего курса. Миновали стадион, старую станцию, несколько улочек и скрипнули тормозами у придорожного ресторана с яркой вывеской. Напротив был крикливый магазин "Сто франков". "У нас любая вещь за сто франков".
- Пардон, мсье, но то, что мы ищем, не имеет цены.
В просторном зале сумрачно и тихо, лишь парочка миловалась в углу, сдвинув свои стулья к одной стороне стола. У входа призывно высился джоу-бокс со стеклянным колпаком. Я сунул в щель монету, наудачу нажал кнопку. Пластинка пришла в движение, скользнула на круг, закружилась возник накаленный голос Эдит Пиаф.
Он застонал и упал ничком
С маленькой дыркой над виском...
Браунинг, браунинг...
Игрушка мала и мила на вид,
Но он на полу бездыханный лежит.
Браунинг, браунинг...*
______________
* Перевод М.Ваксмахера.
