Достаточно типичная ситуация: я замечал симпатичную девушку в кафе или в транспорте и смотрел на неё неотрывно, придумывая, о чём же можно заговорить. На ум не приходило ничего толкового, а из-за спины уже подбиралась паника: сейчас она уйдёт, и момент будет упущен! Нас окружало множество людей, и меня бросало в жар при мысли о том, что все они увидят мою неудачу. Девушка поворачивалась и встречалась со мной взглядом. Я опускал глаза, досадуя на себя: теперь она видела, что я смотрю и сомневаюсь, а значит, не уверен в себе – уже точно нельзя подходить! Но совесть не давала мне покоя, я осознавал: по-прежнему можно подойти и сделать всё правильно. Тем не менее, я больше не чувствовал воли к победе; наоборот – казался себе жалким. Знакомиться надо было с улыбкой, а на моём лице застывала страдальческая гримаса. Я морщился от ненависти к себе и не мог дождаться, когда, наконец, эта девушка уйдёт. Когда же это случалось, вначале приходило облегчение, а затем – невероятное презрение к самому себе. Мне казалось, что я упустил лучшую возможность в жизни и в будущем недостоин каких-либо успехов вообще. Затем неизменно следовало обещание: больше такого не повторится. Этого хватало на некоторое время: воистину, получить отказ было менее унизительно, чем сдаться без боя.
То, что я воспринимал знакомства как работу, а результаты свои жёстко контролировал, существенно мешало получать удовольствие от процесса. Однако достигать успеха было приятно, а борьба со страхами сама по себе позволяла чувствовать спокойное удовлетворение. После очередного успеха мне позволялась передышка – настоящее блаженство.
После школы я успешно поступил в Бауманку4 на IT-специальность. Родители были так добры, что подарили мне однокомнатную квартиру, и я стал счастливым обладателем собственной жилплощади в Москве. В Бауманке я продолжил заниматься боксом и впервые прыгнул с парашютом. Уже никто из знакомых не мог бы назвать меня трусом, зато некоторые называли смельчаком, экстремалом. Такие характеристики я старался пропускать мимо ушей, чтобы не возникало соблазна ослабить хватку.
Во время учёбы на первом курсе, в марте, я познакомился в «контакте» с Надей Фадеевой. Она как раз заканчивала ту же школу, где раньше учился и я. В первом же разговоре Надя преподнесла мне сюрприз.
Оказалось, что она знала обо мне многое, и даже чересчур. Многие громкие конфликты с моим участием были ей известны, а некоторые она видела своими глазами. Надя в деталях описала ситуацию, когда биологичка хотела во что бы то ни стало завалить меня на устном ответе за все мои выкрутасы – это выглядело довольно захватывающе и наблюдалось полной аудиторией должников из разных классов. Многое я успел забыть и припоминал только теперь. Но, как бы я ни напрягал память, мне не удавалось вспомнить одного – саму Надю.
Больше всего мне было интересно, знала ли она об унижениях, перенесённых мной от Глеба, и о последовавшей развязке. История была в меру громкая, но не настолько, чтобы о ней узнала вся школа. Я так и не отважился спросить об этом.
Несмотря на обширные знания Нади о моей персоне, она не дала мне от ворот поворот сразу, и мы стали переписываться на многие темы. Её взгляды часто оказывались совершенно неожиданными, и мне, привыкшему всё знать лучше других, часто приходилось прикусывать язык. Мы могли болтать часами, обсуждая учёбу, политику, религию и, конечно же, путешествия. Надя обожала их, и это весьма подкупало – я давно мечтал о дальних странах.
Спустя несколько недель мы начали гулять вместе. Здесь я столкнулся с первой странностью. Надина внешность довольно сильно расходилась с тем, как я представлял себе идеальную девушку. Тем не менее, с каждой встречей она парадоксальным образом нравилась мне всё больше.
Ноги у Нади были длинными и стройными, грудь – маленькой. Сама она была чуть выше, чем мне нравилось, но в пределах нормы. Округлые щёки придавали её лицу своеобразную милость, а нос был изящным и идеально прямым. Её серые глаза казались невероятно светлыми и открытыми. Мне нравились её пальцы – длинные, как у художников и пианистов. Светлые волосы Надя собирала в хвостик или носила распущенными. Когда при встрече я целовал её в щеку, то всегда удивлялся, какая мягкая и гладкая у неё кожа. Надя обычно была серьёзна, но если уж смеялась, то долго и заливисто, сверкая ровными белыми зубами.
Зачастую она вела себя загадочно для моего понимания: не торопилась делиться подробностями своей семейной и личной жизни, отказывалась говорить и про прошлые отношения. Но по редким росткам информации складывалось впечатление, что у Нади не было недостатка в друзьях и поклонниках.
