Несколько часов спустя подъем закончился. Затем им пришлось спускаться в полной тишине, причем сперва с огромным трудом, буквально ползком. Длинные ледяные колонны, покатые фронтоны могли рухнуть от слишком сильной вибрации. Высокие ледяные стены были пугающе великолепны: пылающие вершины, отблески солнца, переливающиеся в их гранях. Затем послышалось серебристо-нежное и кристально чистое журчание подземных вод.
Снова расщелины, пропасти, снега, лабиринты, сложенные из глыб. В конце концов горцы пересекли страшные теснины, где все грозило обвалом; оставили позади небольшой ледник с голубоватыми прожилками; затем гора стала приветливее: зажурчали родники, свежие ели и травы оживили небольшие долины; суровый лишайник разукрасил камни; лед и снег оставались только там, где лежала тень. Это была жизнь – порхание насекомых в прозрачном воздухе, живость птенцов, мельтешение мелких зверей.
Все без исключения путники испытали тихую радость. Они повернулись лицом к суровым горам, великолепию нетронутых ледников и почувствовали, как в них бурлит молодая кровь, они радовались прелести и яркости цветов, звонкому плеску ручьев и потоков. Пожалуй, один лишь Ирквар сожалел о том, что мороз и опасности, свирепость ветров, коварство лавин, порывистое дыхание вершин теперь остались позади.
Наконец, после долгих переходов, вечером они разбили бивак на границе равнины, в нескольких часах пути от страны ариев.
На следующее утро, пока его спутники охотились, Тхолрог пошел перед дорогой искупаться в небольшой речке. День выдался теплый, особенно после холода горных вершин. Выйдя из воды, он предался созерцанию ожившей и вечной поэзии природы, которая находилась в постоянном движении, проводила отбор, размножалась.
Он был взволнован. Легкое журчание ручья вторило его мыслям. В просвете листвы молодого тополя, вдалеке виднелись дубовые рощи и светлые оазисы берез, их пытались вытеснить буковые леса: повсюду на севере буки с их раскидистой убийственной тенью истребляют дубы и березы, атакуя старые лесные цитадели.
Тхолрог прикрыл глаза. На воина, еще возбужденного борьбой и опасностями, в предвкушении часа любви накатывало томление.
Он лежал на мягкой траве пастбища, колосья злаков нежно касались его лица, он открыл глаза посмотреть, что это – луч солнца или насекомое. Мелкие листья дрожали, длинные стволы тополей гнулись, как тонкие стебли камыша. И Тхолрог предался размышлениям о девушках.
Они были рядом, в нескольких локтях от него, за каштановыми деревьями. И обе остались живы! И обе были его пленницами. Их тела были мягче мха, глаза глубже, чем мерцание звезд в озере.
Он встал и пошел к шалашу женщин. И тут на него нахлынула робость, не позволяя сделать последний шаг. Стоя на крепком корне каштанового дерева, он видел, как совсем близко от него ходят сестры и их подруги.
Он вздрогнул, сердце замерло, как ручей перед запрудой: мимо по опушке шла Эйримах. Думая о чем-то своем, она прикрепляла к волосам цветок. И вот она появилась прямо перед Тхолрогом. Легкость ее походки, очертания лица, тайна задумчивых глаз, вся ее молодость проникли в душу того, кто смотрел на нее: так высохшая земля вбирает в себя дождевую влагу.
На миг он замер, наслаждаясь ее восхитительным присутствием. Затем в мгновенном порыве бросился к ней:
– Эйримах!
Она остановилась, было видно, что она испугана. Взгляд мужчины был недвусмысленным и властным. Она ничего не сказала, но в ее с виду покорном взгляде проскальзывало возмущение.
– Когда ты бежала в горы, разве не я отыскал тебя и спас от голода и диких зверей?
– Да, это ты, Тхолрог, – дрожащим голосом ответила она.
– Я спас тебя от снежной лавины… Разве не я твой хозяин?
– Ты мой хозяин!
Она произнесла это искренне: следуя их несложным обычаям, ей хотелось бы подчиниться его приказу, уступить его повелительным словам, которые он произносил таким властным тоном; но она испытывала к нему те же чувства, что к Хогиоэ и Дитхев. Тайный трепет от соприкосновения рук и взглядов ей хотелось сохранить для другого, для темноволосого и черноглазого Ин-Кельга.
Тхолрог сказал:
– Эйримах! Ты будешь женой своего господина!
Она стала бледнее озерных кувшинок. В этом странном поединке она была и покорной рабыней, и гордой девой; в ней таились склонность уступать силе и желание сохранить счастье выбора. Тхолрог попеременно казался ей то вождем, чьи приказы надо выполнять, то врагом, вонзившим меч ей в сердце. Но бедная дикарка не могла выразить это словами.
– Иди сюда! – отрывисто приказал он.
Она не двинулась с места. Он резко взял ее за руку и потащил за собой. Она почувствовала в нем непобедимую силу, и слезы брызнули вновь.
– К чему лить слезы? – грубо крикнул он. – Разве Тхолрог недостаточно храбр для тебя, рабыня трусливых озерчан?
Она не знала, что ответить, да и в самом деле, доводы Тхолрога казались убедительными: он был храбр, силен и одерживал победы. С горькой покорностью, не умея отказать властному молодому господину, она последовала за ним. Но теперь ее слезы текли рекой, и Тхолрог остановился.
