Да, пришли другие времена и другие люди! Но настоящая трагедия перестройки заключается в том, что в политическом руководстве временно взяли верх именно те немногие, кто под новыми лозунгами действовал старыми методами. Видимо, потому-то и удалось им овладеть положением, что наше общество, доверчиво открывшееся навстречу переменам, в то время ещё не выработало иммунитета против прежних изощрённых приёмов политической игры.
И здесь я, разумеется, обязан сказать о позиции, какую занял на том заседании Политбюро Горбачёв.
В обсуждении статьи Нины Андреевой он, я бы сказал, однозначно выступил на стороне Яковлева, выражая недовольство по отношению к тем членам Политбюро, которые высказывались более примирительно. Здесь нет нужды называть фамилии, но скажу, что несколько участников заседания по ходу обсуждения были вынуждены изменить свою точку зрения — под тем предлогом, что вначале, мол, недостаточно внимательно прочитали письмо Андреевой. А вчитавшись снова и снова, действительно обнаружили, что в нём есть нечто противостоящее перестройке.
Фамилии не называю потому, что в связи с той решающей схваткой, какая развернулась на Политбюро, политики вынуждены были идти на компромиссы. Это неизбежно. Не поддержав главный замысел — найти крупную политическую фигуру, якобы ответственную за угрозу перестройке, — приходилось жертвовать своей позицией по отношению к письму Андреевой. Это не было беспринципностью, это был трезвый расчёт. Важно, чтобы обсуждение письма Андреевой не вылилось в столкновение «стенка на стенку». Это заботило больше всего. Нужна была политическая мудрость, чтобы сбить истинный прицел затеянной на Политбюро игры и не допустить нового варианта «антипартийной группы» 1957 года.
Итак, Горбачёв буквально «ломал» тех, кто недостаточно чётко, по его мнению, осуждал письмо Нины Андреевой. Однако что касается главного замысла Яковлева, то здесь Генеральный секретарь как бы дистанцировался от него. Не знаю, поступал Горбачёв искренне или же то были просто осторожность, нежелание активно проявить себя в экстремистской затее. Но факт остаётся фактом: в поисках «врага» среди членов высшего политического руководства он не стал принимать участия.
Без такой поддержки Яковлев выиграть не мог, но зато полностью раскрыл свои намерения.
Между прочим, то необычное заседание Политбюро длилось не один день, а два дня, причём по 6–7 часов ежедневно. Нетрудно представить накал подспудно бушевавших на нём страстей.
И ещё одно важное замечание хотелось бы мне сделать, прежде чем перейти к рассказу о последствиях того обсуждения. Дело в том, что за все годы перестройки то был единственный случай, когда на заседании Политбюро обсуждалась статья, опубликованная в прессе. Всем хорошо известно, сколько в средствах массовой информации в тот период было яростных антисоветских, антисоциалистических статей. Но ни одна из них не вызвала какой бы то ни было реакции со стороны Яковлева, Медведева и самого Горбачёва — гласность, плюрализм мнений! Но стоило появиться полемической статье в защиту социалистических идеалов — пусть с перехлестами, — как против неё в прессе была поднята буквально буря. Нет, статью Андреевой не обсуждали и не критиковали, что было бы вполне нормально, — её казнили, её растерзали, из неё сделали жупел, «манифест» и затем широко использовали в борьбе с теми, кто противостоял разрушительной радикальной антисоветской идее.
Как это понимать?
Что это за «двойной стандарт» мышления? Применительно к антисоветским публикациям неизменно срабатывал принцип плюрализма, а в значительной мере просоветская статья была подвергнута яростной травле — откуда этот «двойной стандарт» в политике?
Впрочем, одно ясно уже сегодня. Были сдвинуты политические акценты, главной опасностью для перестройки был объявлен консерватизм, а антикоммунизму, сепаратизму и национализму была открыта широкая дорога. Снова хочу повторить: если бы в 1988–1989 годах была верно определена главная опасность перестройке — нарастающий сепаратизм и национализм, стране удалось бы избежать кровавых конфликтов и потрясений.
А что касается «охоты на ведьм», то она носила прямо-таки детективный, следственный характер. На следующее же утро после заседания Политбюро в редакцию газеты «Советская Россия» внезапно нагрянула из ЦК КПСС комиссия, которая принялась изучать подлинник письма Нины Андреевой, всю технологию его подготовки к печати, тщательно допрашивала на этот счёт сотрудников редакции. Кстати, само появление комиссии было обставлено необычно. Главному редактору позвонили из ЦК, предупредив о намерении направить в редакцию проверяющих. Но едва он успел положить трубку телефона, как эти проверяющие уже вошли к нему в кабинет. Оказывается, они уже ждали в приёмной. Этот «классический» приём преследовал цель не дать «замести следы», как говорится, «схватить с поличным».
Однако «заметать» и «хватать» было нечего. Никаких моих резолюций — а искали именно их! — на письме Нины Андреевой не было и быть не могло. Проверяющие вернулись ни с чем.
