Тут необходимо добавить, что первым секретарём Сочинского горкома партии в то время был Медунов. Он страшно разъярился, прочитав материал Алексея Каплера, и прислал в «Литературную газету» гневное письмо с угрозой возбудить против Каплера уголовное дело. Но у «Литературки» в запасе было много дополнительных фактов, и она подготовила сильный ответ Медунову. Об этом я узнал позднее. Вот уж поистине рукописи не горят! Сохранилась даже полоса «Литературной газеты», на которой был заверстан очень убедительный ответ Медунову. Этот ответ, по терминологии газетчиков, «стоял в номере». Стоял, но по команде сверху был снят.
Но та пожелтевшая от времени типографская полоса — даже с редакционной правкой! — сохранилась. Недавно мне её показали.
В итоге ответ Медунову не появился на страницах печати. Зато был опубликован подвал Черниченко[7].
Такой же «кульбит» совершил Черниченко и по отношению к колхозам. Теперь вот ситуация сложилась так, что политические дивиденды можно нажить на критике Лигачёва. И Черниченко — тут как тут… На первом Съезде народных депутатов его выступление носило, как, впрочем, всегда, развязный, истеричный тон.
Такие выступления перемежались с клеветническими атаками со стороны Гдляна. Всё вместе создавало вполне определённый сильный нажим не только на меня, но и на Политбюро, на Коммунистическую партию как таковую. Я несколько раз слал в президиум записки с просьбой предоставить мне слово для ответа, один раз в письменной форме обращался лично к Горбачёву. Однако шли дни, ситуация на съезде продолжала развиваться в определённом направлении, а слова мне не давали.
Поначалу я предполагал, что Горбачёв хочет сам внести ясность, лично ответить на перехлесты, допускаемые иными ораторами. Тем более поводов для такого ответа было предостаточно: во время некоторых выступлений в зале раздавались возмущённые возгласы. Тут бы самое время вмешаться и расставить все точки над «i».
Но Горбачёв молчал, хотя на съезде целая группа ораторов выступила в мою защиту.
Он промолчал даже тогда, когда к нему напрямую обратился с трибуны съезда писатель Валентин Распутин. Под аплодисменты зала он спросил Михаила Сергеевича: как он может прокомментировать утверждения части прессы и отдельных ораторов, будто Лигачёв во время зарубежных поездок Генерального секретаря чуть ли не готовит переворот? Почему Михаил Сергеевич никак не реагирует на бездоказательные нападки на Лигачёва? Неужели не ясно, кто будет следующей мишенью?
Выступление Распутина было смелым, предельно откровенным и политически точным. В нём, повторяю, содержался прямой, недвусмысленный вопрос Михаилу Сергеевичу.
Но Горбачёв и тут не среагировал.
Признаться, в тот раз я внутренне похвалил себя за то, что 18 мая связался с Горбачёвым по спутниковой связи и поставил вопрос о публикации «Категорического протеста». Я показал крайнюю степень решимости, отказ повлёк бы за собой скандал. На съезде я понял, что в тот раз чувство политика меня не обмануло: если бы вопрос о публикации протеста начали решать, «всесторонне обдумывая», как предлагал Медведев, дело наверняка ушло бы в песок.
Но это так, кстати. А тогда, на первом съезде, я стал раздумывать над вопросом, возникшим непосредственно по ходу событий, вопросом, который впоследствии всё более и более занимал меня. Вопрос этот можно сформулировать так: молчание Горбачёва в связи с клеветническими нападками на меня — это тактика или стратегия? Если речь идёт о тактике, то она заключается в том, чтобы поменьше привлекать внимания к «делу Лигачёва». Однако каждому ясно, что такая тактика не срабатывает, она не только не снижает накал страстей, а, наоборот, явно потворствует клеветникам.
Значит, стратегия?
Но в чём её смысл?
В тот момент у меня ещё не было чёткого ответа на эти вопросы, ясного понимания происходящего. Оно пришло позднее, в контексте общего развития политической ситуации в стране. И я ещё вернусь к своим оценкам.
А сейчас хочу сказать о том, что выступление на съезде Валентина Распутина оказалось поистине пророческим. Не встречая отпора со стороны Горбачёва, Гдлян и Иванов быстро исчерпали набор допустимых с их стороны обвинений в мой адрес — а вели они себя, надо сказать, весьма осторожно. Интерес к «героям-следователям» стал ослабевать. Тогда-то они и принялись за самого Горбачёва.
Вот тут, на одном из заседаний Политбюро, Михаил Сергеевич и завёл речь о том, что клевета в адрес Политбюро не прекращается, более того, ширится.
Я сказал:
— Знаете, почему так получается?
— Почему? — заинтересованно откликнулся Горбачёв.
Я ответил чётко, предельно ясно:
— Потому, что нет у нас Ленина. Он всегда защищал от несправедливых нападок тех, кто работал рядом с ним.
Наступила мёртвая тишина.
