Бог положительно выдаст, верней — продаст.Свинья безусловно съест. Остальное — сказки.Врубившийся в это стареющий педерастсочиняет любовную лирику для отмазки.Фигурируют женщины в лирике той.Откровенные сцены автор строго нормирует.Фигурирует так называемый всемирный запой.Совесть, честь фигурируют.Но Бог не дурак, он по-своему весельчак:кому в глаз кистенём, кому сапогом меж лопаток,кому арматурой по репе. А этому так:обпулять его проволочками из рогаток!(«Бог положительно выдаст, верней — продаст…», 1998)Нет, названные им имена, которых «сегодня принято поминать», отнюдь не враждебны ему, но он оскорблен забвением других и находит необходимым в начале XXI столетия бросить вызов рутинному стереотипу текущего момента, включая «среднее звено», некоторые представители коего благосклонно отнеслись к нему самому. Он хотел вырваться из круга, сменить вехи. Веет загнанностью в угол. Тут и я пригодился.
Он подтверждает свои настроения той поры здесь:
Д.К.Завидуешь мне, зависть — это дурно, а между теместь чему позавидовать, мальчик, на самом деле —я пил, я беседовал запросто с героем его поэмв выдуманном им городе, в придуманном им отеле.Ай, стареющий мальчик, мне, эпигону, мневыпало такое счастье, отпетому хулигану,любящему «Пушторг» и «Лошади в океане», —ангел с отбитым крылом под синим дождём в окне.Ведь я заслужил это, не правда ли, сделал шаг,отравил себя музыкой, улицами, алкоголем,небом и северным морем. «Вы» говори, дурак,тому, кто зачислен к мёртвым, а из живых уволен.(«Завидуешь мне, зависть — это дурно, а между тем…», 2000–2001)Посвящение Д. К. отсылает к эпизоду еще 1994 года, когда Борис на молодом сборище «Поэтическая вечеринка» сцепился с Дмитрием Кузьминым, московским гостем Екатеринбурга. Названные вещи — «Пушторг» Ильи Сельвинского и «Лошади в океане» Бориса Слуцкого — исчерпывающе определяют суть несогласий с продвинутым литературтрегером.
Подобных оппонентов у него было навалом. Причины не имели значения, поводы тоже. На критика Вячеслава Курицына он однажды набросился с кулаками: ты зачем опять приехал, бля.
У Рыжего — ни в его эссеистике, ни в устных беседах, вспоминаемых друзьями, — не нашлось имени Игоря Шкляревского. А родство с молодым Шкляревским на удивление очевидно:
Мороз! На улицах темно.Себя почувствуешь подростком,Ударишь в конское дерьмо —Звенит и катится по доскам!И вдруг команда: — Становись! —Военкомат открыл ворота.Из всех щелей протяжный свист,И на вокзал — за ротой рота!А баба плачет и кричит:И слава богу, не сопьются,И твой болван и мой бандитДомой с профессией вернутся.А у «болвана» стынет кость.Шурует пар у виадука.И чувства разные насквозь —Маруся! Матушка! Разлука!<1960-е >У слова «темно» есть рифма и почище. Даже отсыл к Мандельштаму — «Россия. Лета. Лорелея» — у Шкляревского («Маруся! Матушка! Разлука!») схож с тем, что делал потом сам Борис. В любом случае, даже если Рыжий не читал Шкляревского, налицо факт существования в русской поэзии явных предпосылок к возникновению феномена Рыжего. В сущности, он уже был. Надо было только появиться и назваться.
Ни одной ссылки на Шкляревского, но в стихах-то есть: смотрел кино, пинал говно и т. д. Им, поэтическим новобранцам 1990-х, отчего-то было стыдно ссылаться на советских предшественников второй половины XX века, из «эпохи застоя». Куда ни шло — те, из 1920–1930-х. А вот эти, включая даже Высоцкого, не в жилу. Так, под сурдинку.
Этот стих Шкляревского вполне мог написать Рыжий:
