В это время вдовец Айзенштадт, сорока семи лет,Колобродит по кухне и негде достать пипольфена.Есть ли смысл веселиться, приятель, я думаю, нет,Даже если он в траурных черных трусах до колена.В этом месте, веселье которого есть питие,За порожнею тарой видавшие виды ребятаЗа Серёгу Есенина или Андрюху ШеньеПо традиции пропили очередную зарплату.………………………………………………После смерти я выйду за город, который люблю,И, подняв к небу морду, рога запрокинув на плечи,Одержимый печалью, в осенний простор протрублюТо, на что не хватило мне слов человеческой речи.Как баржа уплывала за поздним закатным лучом,Как скворчало железное время на левом запястье,Как заветную дверь отпирали английским ключом…Говори. Ничего не поделаешь с этой напастью.
На очевидную взаимосвязь Рыжего с Гандлевским не устают кивать филологи. В частности, А. Скворцов («Полицейские» и «воры» // Вопросы литературы. 2008. № 1):
