«Стансы» открывают первую книгу Гандлевского «Праздник», о которой позже Рыжий сказал: «нетленный „Праздник“» — в отзыве на выход книги Гандлевского «Порядок слов». В почтении к мэтру сомневаться не приходится:
Впервые после многолетнего перерыва, открыв обычный литературный журнал, мы можем взять и прочитать шедевр, написанный не сто, даже не пять лет назад, а вот совсем недавно, и почувствовать такую близость вечности, какую ощущали, быть может, только тогда, когда читали в периодике «Поэму без героя», например, еще живой Анны Андреевны Ахматовой.
А без ощущения вечности жить можно только теоретически…
Могу добавить. В 2012 году, когда вышла книга Бориса Рыжего «В кварталах дальних и печальных…», ее премьеру отмечали в Московском театре «Мастерская Петра Фоменко»[4]. Мы с Сергеем Гандлевским случайно оказались в первом ряду плечом к плечу, и первым делом, после приветственного рукопожатия, он сказал совершенно неожиданно:
— Не люблю я вашей Ахматовой…
Отчего бы? Неважно. Так жили поэты.
Взаимосвязи муз и музык не так уж и замысловаты. Достаточно прокрутить магнитофонную ленту в обратном направлении.
Борис Рыжий:
Так гранит покрывается наледью,и стоят на земле холода, —этот город, покрывшийся памятью,я покинуть хочу навсегда.Будет тёплое пиво вокзальное,будет облако над головой,будет музыка очень печальная —я навеки прощаюсь с тобой.(«Так гранит покрывается наледью…»,1997)Намного раньше был Гандлевский («Самосуд неожиданной зрелости…», 1982):
Для чего, моя музыка зыбкая,Объясни мне, когда я умру,Ты сидела с недоброй улыбкоюНа одном бесконечном пируИ морочила сонного отрока,Скатерть праздничную теребя?Это яблоко? Нет, это облако.И пощады не жду от тебя.Однако еще раньше — Мандельштам, звучащий несколько иначе, но в основе очень похоже («Стихи о неизвестном солдате», 1 марта 1937):
Научи меня, ласточка хилая,Разучившаяся летать,Как мне с этой воздушной могилойБез руля и крыла совладать.И за Лермонтова МихаилаЯ отдам тебе строгий отчет,Как сутулого учит могилаИ воздушная яма влечет.Другое дело, что в каждом случае из, казалось бы, общего звука вырастает совершенно свое произведение, а сам этот звук в истоке — больше, может быть, некрасовский, нежели названного Мандельштамом Лермонтова Михаила.
Ну а свои «Стансы» (1995, октябрь), уже не центонные, а совсем собственные, Рыжий посвятил как раз женщине-поэту — Евгении Извариной.
Фонтан замёрз. Хрустальный куст,сомнительно похожий насирень. Каких он символ чувств —не ведаю. Моя вина.Сломаем веточку — не хруст,а звон услышим: «дин-дина».Дружок, вот так застынь и тына миг один. И, видит бог,среди кромешной темнотыи снега — за листком листок —на нём распустятся листы.Такие нежные, дружок.И звёзд печальных, может быть,прекрасней ты увидишь цвет.Ведь только так и можно жить —судьба бедна. И скуден свети жалок. Чтоб его любить,додумывай его, поэт.За мыслью — мысль. Строка — к строке.Дописывай. И бог с тобой.Нужна ль тоска, что вдалеке,когда есть сказка под рукой.Хрустальный куст. В твоей рукетак хрупок листик ледяной.
