– Рахиль, я… когда-нибудь умру?
– Да. Все умирают.
Он и сам знал ответ. Вопрос – ответ. Мы это сделали.
– А что тогда будет с теми, кто внутри меня? С людьми? С животными?
– Они давно умерли, – сказала я, хотя, сколько я ему этого ни твердила, Борн никогда не понимал.
– Нет, они не мертвы, Рахиль. Я убил их, но они не мертвы. Ты ошибаешься. Думаю, они вообще никогда не умрут.
– В том смысле, который был важен для них самих, Борн, они мертвы.
Я не была уверена, что мы с Борном употребляем слова «мертвый» или «убить» в одном и том же смысле. Для него, на каком-то недоступном для моего понимания уровне, не существовало ни смерти, ни умирания. Возможно, мы находились по разные стороны бездонной пропасти непонимания. Действительно, что такое человек без смерти?
– Ты все еще любишь ящериц? – спросила я после паузы, не желая на него давить.
– Я все еще люблю ящериц, – Борн издал звук, похожий на чириканье. – А они меня – нет.
– Ума не приложу, почему.
– Хотя теперь я становлюсь похож на последышей Морда, – продолжил Борн. – Я охочусь на них, потому что они хотят убить тебя. Их убить трудно, но я стараюсь, Рахиль. Если все они исчезнут, Балконные Утесы вновь станут безопасными. И тебе не придется прятаться. Может быть, тогда я смогу вновь увидеть тебя и поговорить с тобой. А ты сможешь пойти со мной к реке. И в другие интересные места.
Борн окольными путями пытался вернуться в Балконные Утесы.
– Охотиться на последышей опасно. Ты не должен этого делать. К тому же их слишком много.
Я продолжала упорно притворяться, что не замечаю его намеков. Я должна была. Должна была скрепить сердце и избавиться от идеи тайных встреч, от намерения вести двойную жизнь за спиной Вика. И если я буду непоколебима, эта наша встреча станет вакциной, которая излечит меня.
– Я должен, – возразил Борн. – Должен. Все будет лучше, ты увидишь. Вот увидишь.
Взволнованное чудище с одной-единственной, навязчивой идеей, преданно заботящееся о моем благополучии.
– Мне надо идти, – сказала я.
– А ты не можешь побыть со мной еще? Хоть чуточку? Ну, пожалуйста!
– Очень бы хотела, но увы.
– Понимаю, – Борн кивнул в какой-то незнакомой, чужой манере. – Но как же приятно было вновь повидаться с тобой, Рахиль. Так приятно, так приятно.
Он протянул щупальце, и я пожала его, с секундной задержкой, будто человеческую руку. Гладкая, мягкая кожа. Совсем как у человека.
– Я не хочу покидать тебя, Рахиль, – сказал он. – Ты думаешь, что покинула меня, но я-то знаю, что это не так. Не совсем так. И я тебя не покину. Никогда. Вот увидишь. И поймешь.
Привидение внутри меня рассыпалось на кусочки, желая превратиться в туман или росу, лишь бы не быть существом, способным понять слова Борна.
Тот вновь изменил облик, сделавшись огромным и трепещущим, но по-прежнему оставаясь чем-то длинным, плоским, потокообразным, змееподобным. Он рванулся с места так быстро, что превратился в толстый, размытый черный зигзаг, заскользивший к краю крыши.
– Я не сделаю ничего плохого людям, которых ты видела этой ночью, – сказал Борн напоследок, но мне было известно, что память Борна – это замок, построенный из черепов.
У останков обуглившегося медведя меня кто-то поджидал. Никогда прежде я не замечала, чтобы этот кто-то сиял так ярко, в темноте, под пепельным дождем. Высокий и прямой, он загораживал собой медведя. Похоже, я раньше не замечала его истинного облика. Его кожа светилась, лицо было блаженным, решительным и опустошенным, словно у пришельца из далекого прошлого. Портрет кисти старых мастеров, где свет падает на лицо, слишком совершенное, чтобы быть настоящим.
– Вик…
– Ты никогда больше так не поступишь, Рахиль. Ты никогда больше так со мной не поступишь.
Его лицо выражало столько обиды и боли от предательства, таких явных и отчетливых, сколько я ни у кого не видела в городе. Я знала, он наблюдал все, слышал каждое слово, сказанное мной Борну, и это было невыносимо. Мне стало стыдно. Я не могла тут стоять, я этого не заслуживала.
Но мне этого очень хотелось. Я захотела быть достойной яркого света, который Вик зажег для меня.
Я стояла перед ним и не отводила взгляда, точь-в-точь как та девочка во дворе. Потом кивнула. Да, я никогда так больше не поступлю. Никогда больше не пойду искать Борна, что бы ни случилось. Как бы мне ни было больно.
– Унылый оракул, – сказала я, давая ему понять, что я – это я.
Казалось, его тело вибрирует от силы эмоций, настолько он был сейчас жесток и несгибаем. Он стоял на краю обрыва, и ему нужно было принять решение. Переполненный светом и сомнениями, все так же повернутый внутрь себя, как если бы продолжал что-то от меня скрывать.
– Угорь из ботанического сада, – наконец произнес он отзыв.
Он был так стремителен, так вызывающе прекрасен, каким я его никогда не видела прежде. Даже теперь, когда я думаю о моем милом Вике, я вспоминаю его именно таким: как он стоит рядом с мертвым медведем, словно сам его завалил, и глаза его – желто-зеленые бриллианты. Он казался человеком, знающим, что вот-вот все потеряет, но тем не менее хочет рискнуть.
