Я укрывала убийцу и никак не могла избавиться ни от мыслей об этом, продолжавших крутиться в голове, ни от последствий. Борн был даже не убийцей вроде меня, но тем, кто убивал невинных, пытаясь возложить на них вину за это. Я думала, что действовала по доброте душевной, хотела, сообразуясь со здравым смыслом, научить Борна быть хорошим. Однако можно ли винить волка за то, что он убивает свою добычу? Или орла – за полет? Единственным моим спасением от чувства вины, единственным козырем, оставшимся у меня в руке, чем-то блестящим, замеченным в грязи и, может быть, бесполезным, была идея, что я не могу так просто отбросить свои чувства, ведь Борн был для меня чем-то большим. Я продолжала в него верить, нутром чуяла нечто, чего не понимала разумом.
Наверное, это было заблуждением, и я ошибалась, но даже привидения не вполне лишены чувств. Встретив в облике привидения Борна в глухом уголке города, я продолжала думать о нем как о достойной личности, всего лишь подверженной дурным наклонностям. Сколько я ни старалась убедить себя, что он – злой и ужасный психопат, у меня ничего не получалось.
И в Балконные Утесы вернулась уже Рахиль, а не привидение. Я вернулась во временной разрыв, щель, которую до сих пор считаю осколком счастья, найденным перед самым концом, перед тем, как мы потеряли все. Вик мог отдалиться от меня, а я – от него, но в те несколько дней я познала его настолько глубоко, что дальнейшее сближение грозило сжечь нас обоих.
Придя в свою комнату, я стянула пыльную, грязную одежду сначала с себя, потом – с него, и мы принялись трахаться с такими страстью и самозабвением, что они вытеснили все остальное. Я не хотела от него нежности, а он не хотел быть нежным, мы брали и брали друг друга, пока нам не стало больно, пока мы не устали так, что могли уснуть без снов и кошмаров, измученные, голодные, оставшиеся ни с чем, но все это было не важно.
После того мы лежали и разговаривали настолько честно, насколько это было возможно. Я рассказала ему о встреченных мусорщиках, о последыше на перекрестке, о том, как тошно мне в Балконных Утесах без Борна. Рассказала ему это не затем, чтобы ранить, а чтобы выпустить наружу демонов, засевших у меня внутри, и провести без них хотя бы одну-единственную ночь. Пока он меня слушал, его тело напряглось и расслабилось, и в этих обыденных ощущениях было огромное облегчение.
Сразу вслед за этим Вик обвил своими жилистыми руками мои плечи, мою талию, а потом, словно мы были законченными наркоманами, сон слился с явью, руки Вика нервозно бродили по моему телу, всякий раз оказываясь именно там, где я в них больше всего нуждалась. Он вновь отвердел, и мы вновь занялись любовью, на сей раз – медленно, я с радостью встречала это чувство, распространяющееся по всему телу, везде и нигде.
На несколько дней все вновь стало нормально.
На четвертую ночь после моего возвращения мне приснились маленькие лисы, бегущие за Борном. Дело происходило за городом, на иссохшем морском ложе. Они играли в песке, лаяли и тявкали, по очереди исчезали, чтобы появиться в самых неожиданных местах, как будто даже не маскируясь, а мерцая то тут, то там. Вдруг один лис остановился и в упор уставился на меня. Я знала, что это тот самый, которого встретила у могилы «астронавтов».
Через несколько часов я проснулась от крошечных метеоритов, бьющих мне в лицо. Виковы светлячки умирали и не по одному, а целыми созвездиями, выгорали широкими полосами, и их трупики валились на нашу постель. Сработала сигнализация.
– Вик! – Я потрясла его за плечо. – Нам пора уходить! Сейчас же.
Он заспанно посмотрел на потолок, потом схватил штаны, и мы принялись лихорадочно одеваться.
Осталось тридцать светлячков, затем двадцать, десять, потом наступил мрак, если не считать бледного свечения, исходившего от червей в теле Вика. Вся постель была усыпана маленькими темными тельцами.
– Откуда они идут? – спросила я, уже зная ответ. Чего мы не знали, так это того, кто идет.
– Отовсюду. – Вик с неестественным спокойствием поднял свой рюкзак с неприкосновенным запасом и протянул мне мой.
Мое сердце превратилось в таран, пробивающийся из грудной клетки. У нас было все, чтобы выжить. Мы наизусть знали маршруты отхода. Прошло не больше двух минут после того, как я заметила смерть светлячков.
Вик открыл дверь.
В коридоре было полно медведей.
Сплошная стена грубого потускневшего меха, перемежающаяся тенями. Из-за ляжки медведя, блокирующего выход, мелькнула массивная башка другого. Завоняло безудержной дикостью: кровью, грязью, дерьмом, гнилым мясом. Запах листвы и лишайников, горячее, горькое послевкусие дыхания Морда заполнило коридор, вытеснив привычный нам воздух.
Одна секунда – и я захлопнула дверь.
Двумя секундами позже Вик усилил ее своими последними жуками. Через четыре секунды он подсадил меня в воздуховод. На пятую я уже втаскивала туда его самого.
А через десять секунд последыши выжгли нашу квартиру дотла.
