– Не может быть! – продолжаю я. – Он же был такой маленький, шустренький, все время бегал и орал! А теперь – вон они как у нас вымахали! Надо его пощекотать – вдруг все это мне только кажется!
И я начинаю щекотать Сашку – тот сначала молчит, набычась, а потом не выдерживает, хихикает, уворачивается, кричит: «Не надо!» Теперь беремся за Нату.
– Господи! – вскрикиваю я. – Какая красивая девушка! Кто вы, девушка? И как вас зовут?
Сашка улыбается, Ната смотрит на меня с сожалением.
– А-а-а… Вспомнил! Я вспомнил! Это же моя жена! Боже! Какое счастье! Я женат! У меня есть жена и совсем взрослые дети количеством в одну большую двадцатилетнюю штуку!
Спасибо тебе, Господи! Спасибо! Я знал, что ты меня не забудешь! Я не очень надоедал тебе, Господи, просьбами: «Пошли мне сто баксов», – и вот вам результат: ты и только ты дал мне в жены такую девушку, да еще и с ребенком, который к тому же оказался еще и моим ребенком! Это невероятно! Мне невероятно повезло! Сашка! Давай целовать нашу маму!
И мы со всех сторон набрасываемся на Нату и начинаем ее целовать.
А она отбивается, но все это уже полная чушь.
Я видел, как три вороны что-то друг у дружки отнимали.
Я подошел поближе. Оказалось, они нашли пустой спичечный коробок, и вот теперь каждая из них пыталась его прижать лапой к земле, а клювом открыть.
От сытой жизни на нашей помойке у ворон появился досуг.
9 Мая на Красной площади парад пел гимн России. Это все мне напомнило почему-то «Собачье сердце» и Швондера. Там они тоже пели: «Споемте, товарищи!»
Если б я был послом иноземного государства, то после такого пения я немедленно доложил бы своему правительству о том, что армия России недееспособна.
Армия не должна петь. У нее другие задачи. Певцы поют, армия защищает. Если армия запела, то певцам-то что делать?
И потом, все какое-то маленькое у нас стало. Будто сжалась Россия до размеров небольшой бородавки. И все такие маленькие в ней. Вот и министр поехал маленький на маленькой машиночке. И ручки у него маленькие, и ножки. Мда…
Вахтенному в отсеке на вахте в автономке заснуть сложно. Он все время на связи. Раз в полчаса его требует центральный пост: раз в полчаса опрашиваются все отсеки. И потом постоянно ходят проверяющие из группы командования.
Вахтенный может отключиться на мгновение, заснуть на миг, когда очертания предметов вдруг расплываются перед глазами, но через секунду включится центральный: «Есть, первый!» – и он ответит: «В десятом замечаний нет!»
В одном сценарии прочитал, что вахтенный на вахте открывает силовой щит и лезет туда к клемме с двумя проводочками, чтоб подсоединиться и нагреть себе воду для чая. Бред какой-то. Там такое короткое замыкание будет, что просто ужас. Матрос сгорит, как свечка, весь пульт разворотит, крышку сорвет, и взрыв при этом будет, как от противотанковой гранаты, а потом пожар. Дым в отсеке будет стоять перед лицом, как молоко.
Матросы боятся лезть в работающий силовой щит. Этого все боятся. Это с грудью матери. У нас в щитах работяги забывали ключи. После ремонта. Как качнет – короткое замыкание, пожар. Поэтому при приеме от завода всегда вскрываются щиты и проверяются – нет ли там ключей. Перед этим подается команда: «Рабочим покинуть корабль!»
При такой проверке забытые ключи находят постоянно.
«Атомник Иванов» – ужасает и смешит. Там труп человека подвергают каким-то сверхоперациям.
Юмор всегда борется с пафосом. Пафос же самораздувается, а тут надо было смягчить. Все же написано с натуры, и оно не смешное. Эти случаи печальные, жестокие, жесткие. Чтоб смягчить, надо было выдумать смешное. Надо было этот жестокий, жесткий случай описать так, чтоб все видели тщету человеческих усилий. Так, как будто ты приподнялся над землей и видишь, допустим, что человек сейчас столкнется с другим человеком. Ему это не видно, а тебе сверху видно. Это как у Тютчева: «Так души смотрят с высоты на ими брошенное тело.»
Эти рассказы позволяют человеку все увидеть сверху, понять, что не все так ужасно. И вот логика выстраивается, выстраивается, и в конце умирает старушка – все смеются.
Смерть старушки ставит логическую точку. Да, это изящество (скажем прямо), пуант, красота стилистического рода. Не в жизни, но в литературе. В жизни – ужасно, в письме – смешно.
Мне не всегда надо то, что нужно всем. Например, всем нужно золото, а мне – небо. Лучше синее-синее. На моей родине очень синее небо. Запрокинул голову и долго стоишь. Хорошо тебе. А иногда надо попрыгать на одной ножке или скорчить рожицу.
Люблю корчить рожицы. Перед зеркалом или просто так, на ходу.
Мне потом эти рожицы приходят. Будто во сне. В самый разгар смеха вдруг каким-то внутренним зрением видишь эту забавную рожицу. На границе зрения. И ты понимаешь, что это ты, но только немного в стороне.
Думаю, что и Гоголь видел то же самое и принимал все это за явление к нему нечистого.
А это всего лишь смех. Он так позволяет раздваиваться.
