То есть сеешь, сеешь, а потом вдруг нападет на тебя такая жалось относительно этих брошенных где попало зерен, что подумаешь, а может, лучше все тут прополоть, в смысле того, чтобы всю почву пропустить через сито и собрать разбросанные зерна назад.
Потому что жаль.
А вдруг напрасно?
А вдруг все пустое, и никогда в этом месте не пойдет дождь, и умрут все твои семена, окаменеют, и разроют их ровно через тысячу лет сумасшедшие археологи, разроют, обнаружат и скажут: «Так ведь все уже было! Был и смысл, и толк, и понимание! Все уже происходило однажды! И люди были, а у этих людей были мысли, вот только упали они не туда, а сюда – и не взошли!»
То есть мне грустно, господа мои хорошие!
Не выпить ли мне чего-нибудь, поворачивающего ум?
Бомжи есть и в странах Европы, но там их не столько, сколько у нас, и от них не пахнет.
Там они живут и кормятся при церкви.
Похоже, государство выделяет на это деньги, потому что у бомжей здоровый вид.
А возможно, в тех палестинах церковь и сама способна потратиться на дело благое.
Может быть, когда-нибудь, не сразу, не вдруг, не с места сорвавшись, и наша златокудрая храмовня займется заблудшими душами, не обрекая их на примитивное попрошайничество у своих ворот?
Это ведь тоже агнцы божьи.
Так чего бы их не призреть?
Чего бы к ним не прийти, не подать им свою холеную руку не только ради истовых лобзаний?
А вдруг и это дело зачтется слугам Всевышнего при подсчете только им уготованных сковородок?
Вдруг этих противней в царстве Аида будет для них выделено гораздо поменьше, а в чистилище сократится количество помещений с надписью «спецобслуживание»?
И чудовище с головой шакала, взвешивая их легкие сердца на весах справедливости, разве что только разочарованно крякнет? Вот было бы славно! Ужо, как хорошо!
И я бы в таком случае при посещении святилища всеблагого не стал бы обращать свое неуемное внимание на раскормленность его служителей, и на то, с какой ловкостью они прячут подношения прихожан в бездонные карманы своих уютных ряс, и на то, как они пьют коньяк в миру – ловко-ловко, ну совсем как мудрые прапорщики из вещевой части.
Право дело, было бы хорошо!
А каким добром засветились бы их очи, и хмурость, сестра каждодневной зевоты, покинула бы их чело.
У них было бы дело – врачевать эти исковерканные души. Они возвращали бы человеческий облик тем, кто его давно уже лишился.
Всего лишь несколько коек, баня, смена белья и столовая, взамен, скажем, на колку дров, а ведь каков результат: и поиски смирения столь удачно были бы завершены, и пища для него обнаружена.
А то ведь воспарит скоро это сонмище пастухов человеков над стадами своими, а случившийся ветер того и гляди унесет их в невыразимую даль.
Интересно, зачем нам нужна подводная лодка? Такая здоровая дурища, которая может пойти и убить города. На ней все искусственное – даже воздух. Нет, не так. Надо говорить, что на ней, прежде всего, есть искусственный воздух, и это главное. Главное – воздух. Мне приснилось, что нам не хватает воздуха. Я бежал по коридорам, по бесчисленным коридорам и распахивал двери, бросался к окнам, а воздуха не было.
Я проснулся в поту. Было тихо. Остановились вентиляторы, вот поэтому мне и приснилось, что исчез воздух.
Интересно, мы же не любили лодку. Мы не любили море, походы, мы все это не любили, а потом, через много лет, оказалось, что это приходит к тебе во сне, и ты снова идешь по бесконечным коридорам и спускаешься по трапам, и это самый лучший и крепкий сон. Ты идешь, идешь, ты ищешь чего-то, ты поднимаешься и опускаешься, ты ныряешь в проемы, ты исчезаешь за бесконечными дверями. Тебе вдруг становится страшно. Страшно оттого, что ты не понимаешь, что же ты ищешь, а потом приходит на ум – это сон, и сейчас же тебе становится ясно, что ты счастлив.
Люди – это самое ценное, что есть в России, а на подводных лодках служат очень хорошие люди. Это штучный товар. Уникальный. И они должны знать о своей уникальности.
При Министерстве обороны создали общественный совет, куда вошли знаменитые артисты, режиссеры и разные прочие уважаемые люди.
Я это не понимаю.
Я многого чего, наверное, не понимаю в этой жизни, но как артисты будут помогать в создании новой армии, – это я особенно не понимаю.
Мне говорят, что они будут выезжать в войска.
То есть как артисты на сцене они интереса почти уже не представляют, но вот выехав в войска.
Вообразите себе только: приезжает в войска. Сухово-Кобылин! Знаменитейший человек!
Наконец! Наконец в войсках его увидят вживую! От этого можно оцепенеть, благоговея!
Значит, на время посещения войск Сухово-Кобылиным все там цепенеют и на этот период бытия перестают бить солдату морду, потому что невозможно одновременно и бить и цепенеть.
Вот за это спасибо! Большое, огромное, нечеловеческое!
Я даже могу выйти перед всем этим общественным советом и поклониться в пояс персонально каждому его участнику.
