Вот такая была у нас подготовка к войне в период всеобщего застоя.
А потом те генералы и маршалы или умерли, или сами застрелились, потому что начались совсем другие времена, и к этим временам те маршалы с генералами совсем не были готовы.
А у вас есть сейчас такие генералы и маршалы? Такие маршалы с генералами, что приедут к нам, спустятся в центральный пост атомной ракетной подводной лодки, выслушают устало доклад командира, а потом и скажут на весь отсек: «Ребята, держитесь! Война на пороге! Я ничего не могу сделать. Теперь на вас вся надежда. Не дайте все это взорвать!» – и как-то после этих слов уставшего маршала становилось тихо. И все понимали – не врет маршал, тяжко дело.
Нет у вас таких генералов.
И маршалов таких у вас нет.
У вас генералы воруют, и об этом знают все – до последнего рассыльного.
А у нас до последнего рассыльного все думали о том, как бы войну не допустить.
А у вас адмиралы военные пирсы превратили в пирсы для перевалки нефтепродуктов.
И матросы все это видят.
Гниет рыба.
Гнилой рыбой у вас несет.
Нет у вас ничего. С первых же выстрелов все сдадутся.
Сами сдадутся.
С превеликим удовольствием.
Всем хочется совершенства.
Это и странно. Совершенство безродно. Оно не способно ничего породить.
У меня тут вышла беседа с русскими националистами.
Друг позвонил: «Тут националисты хотят с тобой встретиться, поговорить. Ты не против?»
Против ли я? Да нет, наверное. Посмотрим. Если люди хотят поговорить.
Беседа получилась довольно странной. Я говорил о том, что хорошо знаю, о службе на подводных лодках, например. Потом, в ходе беседы, я почувствовал, что им обязательно надо вывести меня из себя.
– А почему вы все время говорите «эта страна», в «этой стране»? – вдруг задали мне вопрос.
– А как, по-вашему, правильно?
– Правильно говорить «моя страна» или «наша страна».
Оказалось, что это своеобразный психологический тест, и слова «эта страна» вместо слов «моя страна» говорят только «враги».
Я сказал, что я писатель и, обсуждая предмет, должен отстраниться от него, лишиться эмоций, что я должен вроде бы летать над предметом, и тогда я смогу объективно его описать.
Много позже я подумал, что в этой фразе «эта страна» вместо «моей страны» для меня, во всяком случае, есть еще и иной смысл.
Дело в том, что русское слово «моя» или «наша» предполагает владение, обладание.
Например, «мой хлеб» или «моя одежда».
Кто-то, наверное, может так сказать о стране, называя ее «моей», но только не я, так как я очень бережно отношусь к словам.
К русским словам и к русскому языку.
Я на нем думаю и именно поэтому я – русский, у меня русское сознание.
Так что я не могу сказать, что я владею этой страной, потому что, с моей точки зрения, владея, ты можешь поступать с ней как заблагорассудится – можешь делить, продавать.
Поэтому я не могу сказать про эту страну, что она моя. Я не в праве. Я часть этой страны.
Я в этом деле похож на американских индейцев или на аборигенов Австралии.
Когда тем и другим белые предложили купить их земли, они ответили, что земля им не принадлежит, что это они принадлежат этой земле.
Я именно так себя и ощущаю – принадлежащим этой земле. Она входит в поры. Она в моем существе.
Я ее чувствую. Я ее ощущаю. Кожей.
Я ее защищал, защищаю и буду защищать, потому что мне за нее больно, потому что я – ее часть.
Это очень глубоко во мне сидит.
Так что эта страна не моя, это я – маленькая часть этой замечательной, дивной, удивительной, родной для меня страны.
И потом в «моей стране» я могу бросить на землю окурок, могу плюнуть, вообще, могу сделать что угодно, а вот в «этой» стране я не буду этого делать. Мало того, если кто-то бросит окурок или плюнет тут на землю, то мне становится больно.
Я физически ощущаю эту боль и унижение. Это в меня бросили окурок и на меня плюнули.
И я страдаю, когда вижу, как сносят старинные дома.
Я страдаю от одного только вида развалин и помоек.
Мне больно. Ничего с этим не могу поделать. Болит.
«Все мы трудимся на великой ниве нашего просвещения, жатва которого зреет на наших глазах.
То есть медленными шагами негромкого, случайного приращения наши физические, математические, геодезические, технологические, химические, историографические, драматические, биологические и гомеопатические знания, а также всякие прочие отросли человеческого разумения в течение многих столетий всползали на вершину, достигнув которой они не только не станут более куда-либо всползать, но и вообще перестанут двигаться, колебаться, вздрагивать и вздуваться» (Эрик Гильдебранд. «Чтения»).
Баса, ой баса! Это то же самое, что краса, хорошевство, пригожесть, нарядность, изящество, украса, прикраса. А что еще остается? Что еще можно сказать?
Эта земля должна возопить.
Попомните мое слово.
Обязательно это случится, потому что нельзя.
Нельзя безнаказанно срывать скверы и ставить на их месте дома. Нельзя это делать.
Вырубили дерево – посадите дерево, перерыли газон – посадите газон. Эта земля и так вас долго терпит.
