Ведь литературный язык существует не только в среде его немногочисленных носителей, но и в книгах – главном его хранилище.
Вот детективный язык сохраняется сам. С телеэкрана он просто льется, в книжных магазинах он нарасхват, а авторы плодятся, как домовые мыши в отсутствие кота.
А вот литературный русский язык в России помрет скоро.
Помрет он, дорогие мои человеки!
Хороший перевод зарубежной литературы делается как минимум два года, и все это время переводчику надо что-то кушать. То есть перевод на хороший русский язык – это дорого.
Сейчас современная русская проза существует где-то сама, как плесень, поэзия – тоже.
Библиотеки кормятся чем придется, а книжная торговля у нас относится к Министерству торговли.
То есть книгами торговать – все равно что пивом. То есть сейчас книги – это коммерция, это не культура. Правда, НДС на книжную продукцию не так давно сделали десять процентов.
А во Франции, я слышал, он четыре процента.
То есть налог на родной русский язык в пользу родного государства у нас в два с половиной раза выше, чем у французов.
И каждый год книжные магазины выклянчивают у администрации льготу по аренде.
Без этой льготы торговле книгами на классическом литературном русском языке наступает труба.
Посчитаем еще налоги. Налог на бумагу и типографские услуги у нас восемнадцать процентов, а недавно он был двадцать процентов. 0н недавно и на книги был такой же.
Его после небольшого раздумья ввела нам как-то Государственная дума.
И все. Рынок книг рухнул. Цены в книжных магазинах сразу взлетели на двести процентов, но и с такими ценами магазины все равно еле-еле свели концы с концами.
Потом наше любимое государство опомнилось и опустило налог на десять процентов, но рынок в себя не пришел до сих пор.
То есть книга – это очень сложный продукт. Книгу на хорошем литературном языке надо сначала выстрадать, потом написать, потом издать, потом найти оптовика, через него продать и получить деньги на дальнейшее страдание.
С каждым годом рынок гуманитарной литературы в России сжимается, как шагреневая кожа, – оптовики разоряются, льготы на аренду заканчиваются, а магазины начинают торговать детективами и книгами о здоровье.
Конечно! Самое время объявлять этот год годом русского языка, а то от него скоро уже ничего не останется.
Вот в Швеции издательство гуманитарной литературы, насчитывающее в своем составе целых два сотрудника, выпускает в год минимум две книги тиражом в две тысячи экземпляров каждая.
И это на восемь миллионов шведов. Себестоимость – два доллара. Магазинам издатель продает книгу уже по десять долларов, и они у него покупают сразу в деньги. 0дин доллар с этой цены издатель платит оптовику-развозчику и еще один доллар он платит тому оптовику, что собирает заказы, – тот отправляется с книгой по всей Швеции и во всех магазинах ее показывает, после чего они и заказывают какое-то количество.
В магазине книга уже стоит двадцать долларов. Тираж в две тысячи продается за год-два, но к издателю это уже не имеет отношения – он продает книгу по собранным заказам сразу в деньги. Тираж две тысячи для восьмимиллионной Швеции оптимален.
А для стосорокамиллионной России такой тираж гуманитарной литературы огромен. Тут и тысяча экземпляров уже редкость. Обычная цифра – пятьсот. При этом наш издатель в своем издательстве числом в два человека должен выпускать не две, а двенадцать книг в год, и при этом он еле выживает.
Вот вам, ребята, и весь русский язык.
В Швеции действует могучая система поощрения издательств и магазинов, производящих и торгующих гуманитарной литературой. Там магазины и библиотеки есть в каждом населенном пункте. И они прекрасно укомплектованы. А если магазин торгует без прибыли, то и налоги с него не берут.
Вдумайтесь! С магазина не берут налоги! Потому что он, магазин, сработал на культуру!
Потому что или ты тратишься на культуру, или на тюрьмы! На тюрьмы дороже!
Кстати, о тюрьмах! В тюрьмах Швеции, в сравнении с нами, почти никто не сидит!
Вот вам и забота о языке.
Грушинский фестиваль авторской песни – это явление природы.
Такое же, как гроза или ветер. Оно самостоятельное и живое – запрещай его или не запрещай.
Люди пели всегда. Они и при Батые пели.
Пение – это же свобода. Поющий свободен.
Он свободен внутри, и потому потуги некоторых партий присоседиться, притулиться, застолбить участок рядом очень смешны.
Поющий не нуждается в партиях, это партии в нем нуждаются, потому что рядом с поющим очень остро ощущают свою полную и окончательную никчемность.
Другая шкала ценностей. Брось при поющем в огонь пачку денег, и он не прекратит пение, чтобы выдернуть их из огня.
И тут можно окружать себя охраной, великолепными собаками для охоты на львов, одеваться, как на парад, или привозить с собой комфортабельный дом на колесиках – все едино тебя никто не заметит.
Тут ты или можешь сочинять и петь – тогда пожалуйте на сцену, или не можешь – тогда ваше место среди зрителей.
