Он даже определение Отечеству придумывает сам.
Он все делает сам, бедняга. Безо всякой подсказки.
Сам себе выбирает религию, законы, муки совести. Он выбирает себе жизнь и служение. Он определяет, кому он служит, почему он служит и как он служит.
Просто гражданин приходит в этот мир, живет в нем и уходит из него неоцененный.
Почему неоцененный? Очень даже оцененный.
Он сам себе это выбрал и сам все оценил. Обычный гражданин – это же мир. Мир в собственной душе.
Недавно я говорил с одним англичанином. Вернее, он ирландец, и англичанином я его назвал по привычке: все жители Великобритании англичане.
Это не так. Попробуйте шотландцу сказать, что он англичанин. Да он от возмущения лопнет.
Англичане же захватчики.
Для ирландцев они захватчики вдвойне. Так что я очень извиняюсь.
Имя у него вполне нейтральное, зовут его Генри. У него есть небольшой по меркам этой страны бизнес, он выпускает газету. Некоторое время мы с ним болтали о политике и о политиках и ругали их нещадно.
Потом мы перешли к экономике. И тут мне стало интересно. По нашим меркам у Генри предприятие среднего бизнеса, но он совершенно не понимает, что такое налоговые проверки.
– А зачем вас проверять? – спрашивает он.
– А что, тебя никогда не проверяют?
– А зачем?
Оказалось, что дело в туманном Альбионе обстоит следующим образом. В конце отчетного периода (чуть ли не в конце года) приходит к нему сертифицированный аудитор, который очень быстро прикидывает дебит и кредит (а там все очень просто: деньги пришли, деньги ушли) и выдает ему сумму налогов, он ее платит, и больше к нему никто не приходит.
– Никто-никто?
– Никто.
– Никогда?
– Никогда.
– А вдруг ты утаил, заплатил меньше?
– Но аудитор же проверил.
Аудитор у них все это проверяет, как я понял, за пять минут. То есть все, что Генри вздумается записать себе на необлагаемую налогами базу, он, Генри, записывает. То есть государство получает не столько, сколько оно хочет выжать из предпринимателя, а столько, сколько он хочет ему заплатить.
Вдумайтесь! Все доверяют всем. То есть Великобритания – это страна на доверии. «Народ и партия едины».
Вот она мечта-то. Тут все за всех.
И это несмотря на то, что англичан каждый второй считает захватчиками.
А у нас – «идет охота на волков, идет охота, на серых хищников, матерых и щенков».
0хота у нас на нас. Сезонная. И ни о каком «единстве» речи быть не может.
Могу написать это большими буквами для тех, кто этим единством все еще бредит.
Только сила, только давление. То есть силовикам все больше и больше делегируется полномочий, после чего за ними, за силовиками, уже не уследить.
Так что коррупция, господа, – движущая сила нашего общества.
А государство и общество находятся в состоянии непрерывной войны.
То есть Россия сидит на двух разъезжающихся стульях.
Она удержится на них только в том случае, если умеет делать шпагат. Надеюсь, что умеет.
Наградили Солженицына. Он очень болен, это видно. Он худ, плохо говорит.
Человека, занятого словом, собственная невнятная речь угнетает скорее любой болезни.
А я помню еще те времена, когда все выступали с осуждением его «Гулага», а в прессе писали, что он предал родину. Я тогда говорил, что надо сначала прочитать, а потом осуждать.
Когда я прочитал «Гулаг», я два дня чесался. Зуд пошел по коже, я два дня не спал.
В последней автономке это было. В 1990 году.
Он был напечатан в «Новом мире» в четырех журналах. Мне хватило одной трети первого.
А замполит корабля ходил по каютам, находил эти журналы и изымал их как вредные, отвлекающие от несения вахты.
Я пришел с моря и вышел из партии. Первым в части.
Тогда еще это было не принято, это потом все из партии строем вышли. Меня спросили, конечно, чего это я, а я их спросил: «А вы «Архипелаг Гулаг» читали?»
Хорошо, что я прочитал его так поздно.
И хорошо, что замполиты нас от этого чтения так берегли. Я бы не знаю что сделал, прочитав это все не в 1990 году, а раньше. Расстрелял бы, например, всех замполитов или сам бы застрелился.
Великое произведение.
Гнали – и его, и произведение.
А теперь вот награждают.
А до этого было награждение Ростроповича.
Власть торопилась. Все это походило на снятие посмертной маски с еще живого. Очень тягостно.
Какие-то вещи делать нельзя.
Мародерствовать, например, обирать еще теплого.
К слову, холодного тоже нельзя обирать. Почему-то тогда именно это мне и пришло на ум.
И Ростропович, и Солженицын – великие люди.
Они свое сделали, но им, беднягам, нужно еще и одобрение власти.
Великие хотят быть мелкими.
Когда я слышу о том, что этот год объявлен годом русского языка, мне все время хочется спросить: а почему только год? Может быть, продлим это дело года на полтора, на два, на десять?
И потом, о каком русском языке идет речь? О классическом литературном русском языке?
Вряд ли. Скорее всего, имеется в виду язык разговорный, который тоже нуждается во внимании, но это внимание не такое убыточное, потому что защита литературного русского языка – это, я вам скажу, очень большие деньги.
