— Идёмте!— приказал он Левану. Всё ещё застёгивая манишку, сбежал по лестнице.
— Извозчик, сюда! Гони к Троицкому собору!
Пуговица всё не попадала в петлю, тогда он вырвал её с мясом, переломил и выбросил на дорогу.
«Нина... Ниночка,— повторял он отчаянно,— мужайся, не всё потеряно... Не отчаивайся... Мы всё сделаем, чтобы Ефим выздоровел... Всё сделаем...»
Он швырнул извозчику трёшницу, вбежал в подъезд, скачками поднялся по лестнице. Дёрнул дверь, она не поддавалась. Тогда он стал остервенело рвать её на себя. Запыхавшийся Леван открыл её ключом.
Кутаясь в платок, в полумраке коридора стояла Нина. Огромные чёрные глаза полны боли, тоски.
— Коверзнев!— сказала она тихо, почти прошептала.— Коверзнев,— и зарыдала, и припала к нему, словно в нём одном сейчас было спасение.
Леван засопел, тяжело задышал, ушёл в другую комнату.
Сидя на диване, по-прежнему зябко кутаясь в платок, Нина говорила Коверзневу о том, что необходимо ехать.
— Поедем... Я верю... Этого не может быть...
— Собирай вещи... Я готов... Сейчас — на железную дорогу, узнаю, когда поезд...
— О, не бросай меня... Вещи соберёт Леван, а я поеду с тобой... Не бросай...
На улице, успокаиваясь, она заговорила:
— Я совсем потеряла голову... А Леван, когда я ему сказала, что надо ехать, говорит, что нельзя: с Чинизелли заключён контракт, надо платить неустойку... Говорит, что я подвожу не только себя, но и его... О, как это низко...
Задыхаясь от злости, Коверзнев решил: «Вернёмся с вокзала, я швырну ему деньги в морду — подавись, щенок...» О том, что сам бросает чемпионат на произвол судьбы, он не думал.
— Гони, извозчик!
Было душно, ветер не мог охладить разгорячённого лица; Коверзнев расстегнул воротник.
От Нининых слов хотелось плакать.
Сжимая его руку, придерживая на хрупком горле газовый шарф, она говорила, что Коверзнев всегда был её лучшим другом и она всегда огорчалась, что он отошёл от них с Ефимом, но она никогда не теряла веры в него...
Они проезжали мимо часовни, и Нина попросила остановить лошадь.
— Я помолюсь... А ты с вокзала зайди сюда за мной...
Часовенка стояла ниже тротуара, и на маленькой площадке у её входа монах в поношенной рясе зажигал свечи перед иконами. Широкая дверь была распахнута, в глубине было сумрачно, и только трепетные огоньки восковых свечей и лампад виднелись отчётливо. Монах обогнал Нину, и она спустилась за ним по каменным ступенькам. Старуха в лохмотьях стояла на коленях перед большой иконой богоматери и истово клала поклоны. Монах гасил догоравшие и зажигал новые свечи. Нина опустилась на колени подле иконы. Люди поминутно входили, склонялись, шептали молитвы, выходили на улицу; еле слышно скулил маленький ребёнок, мешая сосредоточиться...
«Господи, господи, помоги мне... Сделай так, чтобы Ефим остался жив... Я прошу тебя, потому что знаю, что ты милосерд, ты делал столько чудес, сделай ещё одно,— чего тебе стоит?..»
Она коснулась лбом холодных камней пола, но успокоение не шло к ней.
«Будь справедлив ко мне, господи... Ты сделал так, что мы зачали ребёнка, так сохрани ему отца... Ты пожертвовал своим сыном ради нас и знаешь цену человеческому страданию, так сделай так, чтобы не было больше страданий...»
«О господи! — прошептала она.— Неужели ты бессердечен и жесток? Неужели ты не можешь простить людям того, что они распяли твоего сына?..»
Она била поклоны один за другим, но ледяные плиты не охлаждали её лба; голова словно разрывалась.
«Господи!— сказала она в отчаянии.— Ты жесток и мстителен, ты не можешь простить нам того, что ребёнок зачат нами в прелюбодеянии... Но разве мы не любим друг друга?.. Тогда почему же кара коснулась нас, господи?.. Или ты не можешь простить мне, что я никогда не молилась и не знаю молитв, о господи?.. Почему за всё должна отвечать одна я?»
Она снова прикоснулась лбом к каменной плите и замерла так на некоторое время.
«Я кощунствую,— простонала она.— О господи! Не буду, только сделай так, чтобы Ефим был жив...»
Приходя в себя, Верзилин спрашивал у Никиты одно и то же:
— Не приехала ещё?
Раны Никиты были неопасны, и доктора разрешили ему сидеть подле Ефима Николаевича. Глядя на осунувшееся лицо своего учителя, парень напряжённо думал, чем бы его отвлечь от тоски по Нине: «Ишь, как мучается, сердешный... Одно жалеет: как бы не умереть, не простившись с ней... Присказку бы ему, что ли, рассказать какую?..» Но «присказки» на ум не шли... Тогда он догадался читать вслух оказавшуюся под рукой книгу. Читал он плохо, но старательно, и трогательная история итальянского школьника, рассказанная Амичисом, увлекла их с Верзилиным... Особенно тщательно Никита старался выговаривать труднопроизносимые имена героев, словно от этого зависела жизнь Ефима Николаевича...
Бессильно сжимая ему ладонь, Верзилин прошептал:
— Будь всегда справедливым и честным... Ставь это всегда превыше всего,— добавил, смежив веки:— Ведь ты для меня — как младший брат...
Комок подступил к горлу Никиты от этих слов, и мутная пелена застлала его глаза.
