Пришёл доктор — горбоносый, с большим животом, на тонких ногах. Взял Верзилина за руку, вытащил из кармана часы.
Верзилин устало открыл глаза, спросил взглядом.
Доктор, не выпуская запястья из цепких пальцев, сказал:
— Поезд приходит через час.
Верзилин поблагодарил его движением век. Снова забылся.
Нина с Коверзневым приехали под вечер. Она была тщательно одета в дорожный строгий костюм, в простую, но дорогую шляпу. Предупреждённая обо всём доктором, она вошла в палату со спокойным лицом и даже с подобием улыбки.
Верзилин встретил её сияющими глазами и сделал попытку встать, но не смог даже приподнять руку.
— Ну, что же ты?— сказала Нина, склоняясь над ним.— А?
Он сделал движение ресницами. Она села рядом и прижалась щекой к его горячей щеке.
— Невезучий ты мой.
— Везучий,— сказал он шёпотом.— Тебя встретил я...
Она не смогла сдержаться, и слёзы брызнули из её глаз. Чтобы скрыть их, она уткнулась ему в грудь.
Не в состоянии видеть её мучения, Коверзнев вышел из палаты, а Никита натянул на голову простыню.
— Ефим,— сказала Нина,— Ефим... Зачем так?
Он еле-еле сжал её ладонь. Сказал с улыбкой:
— Теперь уж всё...
— Ефим!
— Нет, теперь уж всё... Я держался только ожиданием тебя..
— Ефим!
— Жжёт... там,— он показал взглядом на живот.— Это конец...— голос его прервался.— Слушай меня... Сына... чтобы был честный... и помнил, что я тебя любил... Всё... Позови Валерьяна... '
Она припала губами к его лицу, но он нашёл в себе силы, чтобы отстранить её.
— Позови Валерьяна... и выйди... Люби его... Он будет настоящим мужем и отцом...
Вцепившись тонкими пальцами в горло, стараясь сдержать рыдание, она вышла за дверь.
— Иди... Он зовёт тебя...
Ткнулась лбом в стену; узкие плечи её вздрагивали.
А Коверзнев подскочил к Верзилину, сжал его большую, тяжёлую руку, заговорил горячо:
— Ефим! Ты должен жить ради неё! Разве ты не видишь этого?! Она умрёт без тебя...
Верзилин высвободил руку, сказал:
— Молчи... а то не успею... Я много думал и понял, что... по-прежнему люблю тебя... Не твоя вина, что ты изменился... Жизнь ломает каждого из нас... И тебя сломала сильнее, чем других... Одного не могу простить... Как ты бил Никиту?..
— Я?
— Ты понял, о чём я... Не ты, а по твоей указке...
Коверзнев сжал руками виски; подумал с ужасом: «Это— Татауров! Его нельзя было отпускать с манежа!»
— Ефим!— воскликнул он.— Ты с ума сошёл?! Я не знал, что его били! Наоборот, я думал, что всё это инсценировано вами, и был очень огорчён... Никита!— сказал он, сдёргивая с парня простыню, словно желая призвать его в свидетели.— Ты же знаешь, что это не так?! Скажи Ефиму Николаевичу!
Верзилин пошевелил рукой: не надо.
— Валерьян,— сказал он,— не обижай его... Помни: он — наше будущее. И люби Нину... Ей цены нет... Душа у неё... всем на коленях перед ней... Люби... Вспомни, как она посылала тебе деньги, когда ты голодал...
— Зачем ты так говоришь?!— воскликнул Коверзнев.— Ты же знаешь, что я люблю её больше всего на свете... Но ничего не требую от неё...
— Помни, Валерьян, о наших идеалах... Поклянись, что ты снова будешь честным... Спорт должен быть...
— Ефим! О, Ефим...
Подошёл доктор, взял Верзилина за руку, обернулся и кивнул Нине.
Когда она подошла, всё уже было кончено.
Она приложила ладонь к своим сухим глазам, наклонилась и поцеловала мужа в мёртвые губы. Коверзнев с доктором взяли её под руки и вывели из палаты. С этой минуты больше никто не видел у неё слёз. Когда Валерьян Павлович сказал, что не покинет её ни на минуту, она сама послала его хлопотать о гробе и вагоне до Петербурга.
Дома их встретил Леван и, убедившись, что она спокойна, сказал:
— Ну вот и хорошо.
Она только взглянула на него непонятно и промолчала.
Большинство газет дали сообщение о смерти бывшего чемпиона России; некоторые даже поместили его портрет. Вынос тела был из Нининой квартиры. Собралось много народу — борцы, артисты, газетчики. Женщины были в чёрных платьях, мужчины — в чёрных костюмах, некоторые в мундирах, при орденах. В руках — букеты нарциссов, левкоев, лилий, белых роз, перевязанные внизу флёром. Их сладкий запах наполнял Нинины комнаты и смешивался с запахом ладана. Гроб сносили осторожно четверо силачей. Шесть лошадей светлой масти, покрытых траурными попонами, были запряжены цугом. Хор запел «Вечную память», оркестр заиграл торжественно и заунывно. Городовые и жандармы стояли вдоль тротуаров и отдавали честь. Кони тронули привычно медленно, катафалк с серебряными украшениями покатился ровно, без толчков.
«Всё это никому не нужно,— думала Нина.— Ни оркестры, ни нарядные лошади, ни цветы... Всё это выдумки Коверзнева... Но не будь его — куда бы я делась?»
Она благодарно сжала его руку, торопливо зашагала за катафалком.
«Всё это ни к чему... Никто не может вернуть отца моему сиротке... И никто не может заменить его... Если бы ты был милосердным,— обратилась она к богу,— ты не сделал бы этого... Ты жестокий и мстительный, и нет моих сил умолять тебя...»
Священник в ниспадающей тяжёлыми складками ризе раскачивал кадило, и голос его словно дразнил Нину:
— В землю изыдеши...
