Босиком по траве полностью

– Есть!

– Поддержание культуры народа.

– В каком смысле? Можно быть навахо, если не живешь в хогане?

– Некоторые приверженцы традиций скажут, что нет. Старики хатаалии, целители, осуждают молодых коллег, которые пытаются изменить или модернизировать обычаи. Но бабушка Яззи говорит, что культура – это когда ты передаешь детям традиции, предания, которые рассказывали с древних времен. Это возвращает нас к вопросу о языке. Если не обучить молодое поколение языку, мы потеряем культуру. Многие слова невозможно перевести на английский, не потеряв значение. А если оно исчезнет, можно неправильно понять, чему учит легенда. Так культура и перестает существовать.

– М-м, тогда ставлю тебе уверенную галочку, – рассудила я. – Ты учился у лучших. Что еще?

– Для навахо важно сохранение племенных территорий.

– Тут тебе придется объяснить поподробнее. – Я сосредоточенно наморщила лоб.

– Необязательно жить в резервации, чтобы оставаться навахо, но можешь себе представить, каково это – когда некуда вернуться?

– А разве Америка не принадлежит всем американцам? И неважно, леванец ты или навахо.

– Это не одно и то же.

– Почему?

– Ну, Америку не просто так называют плавильным котлом. Это значит, что люди из разных мест приезжают сюда и становятся одним народом. Само по себе это неплохо. Но дело в том, что родина навахо и есть американский континент. Нигде за океаном нет страны навахо, которая самим своим существованием помогает сохранить культуру, как, например, Италия, Ирландия или какая-нибудь африканская страна. Когда люди из Ирландии эмигрируют в Америку, их родина не перестает существовать и населяют ее ирландцы. Вот откуда приехали твои предки?

Я понимала, что ему нужна иллюстрация, и ответила, ожидая дальнейшего развития его мысли.

– Ну вот представь, что какая-нибудь соседняя страна захватывает Данию, превращает ее в национальный парк и говорит датчанам: «Забирайте свои деревянные ботинки и выметайтесь. Можете переехать в нашу страну, в конце концов, мы все скандинавы, у нас не хуже».

– По-моему, датчане деревянные ботинки не носили, – фыркнула я.

– Но ты же поняла, о чем я? Если у датчан отнять Данию, они перестанут быть датчанами. Станут просто скандинавами или типа того. Если забрать у людей землю, они перестают быть народом. Без племенных территорий навахо прекратят существование.

Я в восторге уставилась на него.

– Ты очень умный навахо, Сэмюэль! Ставлю тебе огромную галочку!

Он закатил глаза, но я почувствовала, что между нами снова установился мир. Сэмюэль вздохнул и протянул руку к моим наушникам.

– И что ты там слушаешь? – дружелюбно спросил он, и на жестком зеленом сиденье старого школьного автобуса вновь воцарилось хóжó.

КОГДА СЭМЮЭЛЬ ТОЛЬКО вернулся из резервации в марте, я отдала ему все кассеты, которые записала специально для него. Я аккуратно уложила их в коробку из-под обуви и даже сделала вкладыши для кассет, где были указаны композиторы и названия произведений. Сэмюэль сказал, что каждый вечер перед сном слушает новую композицию. Я тоже стала так делать, глядя из окна на его дом и думая о том, какого композитора Сэмюэль выбрал сегодня. Он должен был скоро уехать, и мне хотелось сделать ему подарок на выпускной. Что-нибудь, что напоминало бы Сэмюэлю обо мне.

В итоге идею мне подала Соня. Она записывала мою игру на уроке и включала мне послушать, чтобы я сама могла заметить ошибки: где моим пальцам не хватило быстроты, какие фразы я вывела недостаточно выразительно, где не попала в ритм. И вдруг я поняла, какому подарку Сэмюэль будет рад больше всего.

Всю следующую неделю я совершенствовала пьесу, написанную для него, добиваясь правильного звучания. Вечером перед последним учебным днем я попросила у Сони чистую кассету. Она согласилась, и тогда я объяснила, что хочу записать свое сочинение. Соня обрадовалась, широко открыла крышку рояля и поднесла поближе микрофон. Я сыграла свое творение, вкладывая в него все чувства, которые вызывало у меня близкое расставание.

Когда я закончила, то поймала озадаченный взгляд Сони. Она повернулась к магнитофону и нажала кнопку «стоп», а потом сказала:

– Милая, не знала бы я тебя лучше – решила бы, что ты влюбилась.

В ее голосе звенело веселье, но в то же время слышалось беспокойство. Она стояла ко мне спиной, чему я была очень рада, потому что почувствовала, как краснеет шея. Соня перемотала кассету и убрала в футляр.

– Я записала копию для себя, надеюсь, ты не против, – легко сменила тему она, и на протяжении нескольких лет мы с ней не говорили о любви.

К сожалению, я так и не рассказала Соне про Сэмюэля. Он остался моей тайной, которую я оберегала долгие годы, пока не стало слишком поздно: Соня уже не поняла бы моих откровений.