Почему я сегодня вспомнил про цирк? Я прижался к отцу, стараясь казаться как можно меньше. Сверкали пестрые огни, клоуны кричали, акробаты прыгали, все неслось с такой огромной скоростью, что у меня в голове все смешалось. Казалось, что они летают по причудливой орбите, словно шар в руках жонглера. Но когда вышел карлик, я испытал невероятный страх — будто кто-то воткнул мне кол в глотку и пропихнул его до самого желудка. Карлик был похож на меня. Я опять прижался к отцу, который, похоже, поняв, что случилось, обнял меня правой рукой. Крошечный карлик бегал по опилкам, кувыркался и болтал глупости, смысл которых до меня не доходил. Это был корявый немецкий язык с нелепыми вставками местного говора.
Казалось, я попал в ловушку. Не брат ли он мне? — спрашивал я себя. А как только он меня усмотрел, что несложно было сделать в почти пустом помещении, он стал обращаться только ко мне. Даже пытался выманить меня на арену, но я спрятался за отцовскую спину.
Возвращались мы молча. Ни единого слова, только по-прежнему трусцой за ним.
— Ну и как? — спросила мать.
Мы оба промолчали.
— Что, столбняк на вас нашел? Что там такое было?
— Ничего, что там может быть, — ответил отец.
— Что вы там видели?
Мы не поняли, кого из нас она спрашивает, и опять оба промолчали. Никто не хотел разговаривать, и она отстала. И мне показалось, что мы оба с облегчением вздохнули.
Отец больше никогда не вспоминал про цирк, а я со временем и вовсе забыл про него.
Зайфрид маялся с помощниками, как с непосредственными, помогавшими ему при повешении, так и с плотниками, отвечавшими за строительство виселицы. В основном это были бестолочи, которые так злили его, что он их увольнял одного за другим. Он редко оставался довольным, а на его благодарность вряд ли кто мог рассчитывать. А если к этому еще добавить постоянные неурядицы с оплатой, то становится ясно, почему ему так трудно было угодить. Он считал, что в таком важном деле помощники должны быть идеальными, во всех мелочах. Обязаны стремиться к совершенству, как если бы они мастерили, скажем, мебель. Почему строительство виселицы должно быть менее важным делом, чем сколачивание кухонного стола или буфета?! Напротив, оно куда как важнее, потому что касается государства и его авторитета. Шламперай, все это шламперай и саботаж! Разве никто из выученных местных или из старых мастеров не умеет работать так, как Господь велел?! И этот Алия, которого ему рекомендовали как отличного плотника. Он якобы много лет считается лучшим в Бихаче мастером плотницкого дела.
— Знаешь ли ты, Алия, кто я таков?
— Знаю, а то как не знать, говорят, ты — душегуб.
— Знаешь ли, зачем ты мне нужен?
— А то не знаю! Что зря спрашиваешь?
— Хочу убедиться, что ты умеешь ставить виселицы. Мои виселицы.
— Все виселицы одинаковые, нет тут разницы между твоими и другими.
— Ты их уже ставил, не так ли?
— Ставил, а то. Чего тут удивительного, у нас и до тебя вешали.
— Как ты их ставил? — спрашивает Зайфрид.
— Ну, два столба в землю вкапывал, поперек балку крепкую приколачивал, вот тебе и виселица.
— Плотничать умеешь, Алия?
— А то нет. Мое ремесло.
— Слушай, мне нужен хороший плотник, а не умный, зачем мне умный? Такой, чтобы мог виселицу соорудить так, как я ему скажу, понимаешь?
— А то нет, как не понять. Это тебе не книжку у ходжи читать. Как скажешь, тебе видней. Ведь ты же вешаешь, не я.
— Вешаю, такая у меня профессия, по императорско-королевскому повелению.
— Вах, хорошо. Так какую виселицу желаешь?
— Снизу помост, не очень высокий, как пол. Понимаешь?
— А зачем тебе помост, он ведь не танцы танцевать будет?
— Станцует, коротенько, не дольше комариного писка.
— Народ глядеть придет?
— Нет. А что за дело тебе до этого?
— Так ты ведь про помост говорил.
— В центре помоста отверстие, снизу крышка.
— Как откроешь, так и готов?
— Именно так. Потом толстую рейку, как балка, не меньше двух дюймов.
— Не понимаю.
— Поймешь.
— А за что веревку цеплять будешь?
— Ни за что. Перебросим ее через эту самую балку. Поэтому она должна быть широкой, чтобы жертва к ней спиной прижалась и не дергалась.
— Подумать только! Я такого еще не видывал.
— Поэтому и объясняю тебе. Не все виселицы одинаковы, и не все палачи кретины.
— Машалля, машалля!
Рассказчик ну просто сгорает от нетерпения вставить хоть несколько строчек с описанием, каким бы бесполезным оно не казалось. Но ведь даже пауза в застолье усиливает наслаждение.
Лето прошло, горы вокруг Сараево теряют свою свежую зелень и одеваются в желтые цвета множества оттенков. Зайфрид сидит на скамейке перед корчмой в Быстрике, перед ним «Сараевский листок», развернутый на полосе местных новостей. Его имя в газете. Черным по белому писано: «На этой неделе к. унд к. военный трибунал назначил в Конице процесс над пятью пособниками. На днях туда отбыл палач Зайфрид со своим братом и двумя помощниками».
