Высокий офицер оттеснил сгрудившихся у входа людей. И вдруг толпа загудела, кто-то восхищенно ахнул. На одной из половинок двери колыхался небольшой красный флаг, воткнутый коротким древком за железную решетку, оберегавшую стекло.
– Это что такое?! – взревел, багровея, полковник.
Семенивший за его спиной купец, еще не понимая, что случилось, и находясь под впечатлением незаконченной речи, выпалил:
- Примите, так сказать, хлеб да соль!
– Поручик! – заорал полковник. – Разогнать всех!
Он кинулся за Блохиным в здание вокзала. Высокий поручик рванул с двери флаг. Зазвенело, рассыпалось осколками стекло. Полотнище вспыхнуло в руке поручика, а древко осталось за решеткой. Поручик бросил флаг под ноги и начал топтать его.
– Разойдись! – надрывался он, потрясая огромным кулаком. – Разойдись!
Поручик бешено пнул подкатившийся откуда-то цилиндр, похожий на ведро, и побежал к солдатской цепи, расталкивая разряженных дам. По его команде солдаты чеканно отстукали три шага вперед и вскинули винтовки. Толпа заметалась, бросилась врассыпную, хотя и не все понимали, что произошло. У дверей вокзала купец в тройке хватал всякого, кто пробегал мимо, и пытался что-то сказать, но у него получалось какое-то бессмысленное лепетанье:
- Господа, так сказать... Господа, так сказать!..
Ребята спрыгнули со штакетника. Костя налетел на грека-булочника, получил от него подзатыльник и только собрался проскочить между аптекарем и толстым Жердевым, как вскрикнул от сильной боли: какая-то дебелая девица в белом шарфике наступила ему на босую ногу. Девица обернулась и махнула на него рукой. Ее толстое курносое лицо показалось Косте знакомым. И вдруг, уже пробираясь дальше, он вспомнил, кто это, и удивился: «Неужели она?!». Костя, забыв про боль, хотел побежать за девицей, но она уже затерялась в толпе.
Ленька, усиленно работая локтями, старался пробраться к водогрейке, чтобы удрать за вокзал. Тут под ноги ему попало что-то мягкое, и он запнулся. На земле валялось скомканное красное полотнище, брошенное поручиком. К нему прилипли сухие желтые листья. Ленька схватил флаг, сунул его под рубаху и, что есть силы, снова начал проталкиваться к водогрейке...
Тем временем полковник бушевал, распекая начальника станции в его же кабинете:
– Блоха ты, блоха и есть! Прыгаешь без толку, а кругом большевики орудуют!
– Виноват, ваше благородие! – бормотал Блохин. – Этого подлеца я найду и...
– Этим мы сами займемся! – оборвал его полковник. – А ваше дело пока сообщить всем станциям в западном направлении до самого Верхнеудинска, чтобы скорее продвигали наши эшелоны. Мы торопимся в Читу!
– Осмелюсь доложить, у нас за переездом мост взорван! Лазо...
– Мы еще доберемся до этого молокососа!
В кабинет вошел невысокий, крепко сбитый Никифор Хохряков. Он по-военному вытянулся у дверей.
– Телеграмма по селектору! Только что принял!
– Откуда? – спросил Блохин.
– С востока! Из Куренги!
– От красных? Ну-ка, ну-ка! – протянул пухлую руку полковник.
Хохряков подал телеграфный бланк. Читал полковник про себя, но по тому, как округлились его бесцветные глаза и искривились толстые губы, видно было, что текст не пришелся ему по вкусу. Хохряков следил за ним, мысленно читая уже знакомые строки: «Мы еще вернемся». На лице Хохрякова, покрытом крупными пятнами давнишней оспы, мелькнула едва уловимая усмешка.
– Кто такой Иван Лежанкин? – полковник скомкал телеграмму.
– Красногвардеец... из местных! – объяснил Блохин, – Вчера отступил...
Полковник бросил измятый бланк в суровое, непроницаемое лицо Хохрякова.
– Впредь не принимать! Пошел отсюда!
Глава пятая
КЛЯТВА
– Папа, я видел на станции Конфорку!
Отец сидел за кухонным столом, склонившись над книгой.
– Какую? – спросил он, скосив глаза на самовар, – конфорка была на месте, на ней стоял чайник
– Да эту самую... Конкордию Макарову, она еще до революции ирисками у нас торговала.
Отец захлопнул книгу.
– Видел?.. Ну и что?
– Наверное, она опять лавочку откроет?
– Может быть, и откроет... А ты куда?
Костя ответил уже с порога:
– К Томасу Эдисону!
В калитке он столкнулся с дядей Филей. Тот нес корзинку, сплетенную из зеленых тальниковых прутьев. Спросив, дома ли отец, он вошел в избу...
В переулке Костя остановился, всунул в рот два пальца и дважды пронзительно свистнул. Сейчас же откуда- то с огорода раздалось в ответ:
– Ого-го!
– Давай сюда! – крикнул Костя.
В ожидании товарища он присел у забора и, сгребая к ногам желтый, омытый дождями песок, задумался. У Кости узкие, покатые плечи, и поэтому кажется, что руки его начинаются сразу же от шеи. Грудь у него тоже узкая, впалая. «Петух» – иногда дразнили его ребята. Волосы тщательно причесаны, надо лбом небольшой вихор, глаза серые, мечтательные. Нос длинный, острый. Отец в шутку говорит: «Он у тебя, брат, гоголевский».
Через несколько минут в переулке появился Васюрка. Костя оглянулся по сторонам и спросил тихо:
– Вы свою баню топите?
– Давно уж нет... Каменка развалилась. А зачем она тебе?
– Пригодится! Скоро узнаешь... Айда к Шурке!
Из-за угла с плачем выбежал маленький Витька. Как всегда, он кричал:
– А я? И я с тобой!
