Не менее интересно, что среди членов фиаса, жрецом которого был упомянутый Хофразм, имеется Зенон, сын Фаннея, о котором из другой надписи мы знаем, что он в течение некоторого времени исполнял должность пресбевта Танаиса и был наместником области аспургианов (IPE, II, 430). Таким образом, не подлежит сомнению, что боспорские фиасы в римское время включали в себя представителей рабовладельческой верхушки. Об этом же говорит и вхождение в некоторые горгиппийские фиасы лиц, принадлежавших к составу военного командования боспорской армии — стратегов, лохагов; известен случай, когда функции жреца в фиасе выполнял лохаг. Достойно внимания еще и то обстоятельство, что на всех надгробиях II в. н. э. со скульптурными рельефами, которые были воздвигнуты фиасами в память своих сочленов, умершие всегда представлены в виде воинов. Это дало повод одному из исследователей высказать предположение, что фиасы объединяли исключительно воинов. Такое заключение, естественно, вызвало возражение, как недостаточно обоснованное.106 В самом деле, до нас дошло всего лишь с десяток такого рода надгробий, где фиасоты изображены воинами, тогда как религиозные союзы объединяли многие десятки и сотни людей. И все ли они имели отношение к военному делу, неизвестно.
Однако вхождение в фиасы царедворцев и представителей высшей рабовладельческой знати, равно как и военной верхушки, заставляет сделать вывод, что религиозные союзы «бога высочайшего», ставшие чрезвычайно популярными на Боспоре во II—III вв. н. э., являлись объединениями людей господствующего класса. Очевидно, это была одна из форм сплочения сил боспорских рабовладельцев, которых привлекал культ «бога высочайшего», т. е. синкретического божества, ассоциировавшегося в значительной степени с Зевсом и импонировавшего, прежде всего, своим всесильным могуществом. В период, когда социально-политическая обстановка становилась все более напряженной, когда неотвратимо назревал и приближался крах рабовладельческой системы, естественно, что упования господствующих слоев общества возлагались на сильного «гремящего» бога, поклонение которому явилось одновременно и средством объединения рабовладельцев в виде широкой организации религиозных союзов.
Середина III в. н. э. является тем рубежом в истории Боспорского царства, который знаменует собой начало его упадка.
Наступление резкого перелома в жизни Боспора, переход ее в состояние острого кризиса, за которым уже следовала полоса неудержимо развивавшегося упадка, несомненно были обусловлены теми общими изменениями в северном Причерноморье, которые произошли в результате вторжения сюда новых племен, нарушивших установившийся ранее строй жизни.
Вторжение новых племен в причерноморские области повлекло за собой весьма тяжелые последствия не только для Боспорского царства, но и для всей Римской империи. Однако столь серьезное значение племенных передвижений III в. н. э. в смысле разрушительного их воздействия объясняется не столько исключительной силой натиска со стороны варварских племен, но в еще большей мере определялось слабостью сопротивления, которое могла оказать в эго время Римская империя, переживавшая, особенно начиная с 30-х годов III в., период сильнейшего социально-политического кризиса. Этот кризис предвещал уже приближение неизбежной гибели римского рабовладельческого государства.
В конце II в. н. э. у римских границ в Дакии и Нижней Мэзии стали появляться передвигавшиеся с севера новые племена, оказывавшие нажим на жившее здесь старое оседлое население. В 180 г. на территорию римской Дакии переселилось довольно значительное число обитавших на территории современной Галиции независимых даков, которые искали убежища от разорявших их селения варваров.
Преполагают, что это были первые группы готов, продвинувшиеся вплотную к границам Римской империи со стороны реки Вислы.1 В начале III в. готы уже делали попытки пересекать границу и вторгаться на территории принадлежавших Риму земель, расположенных севернее Дуная. Летом 214 г. римские силы впервые пришли в непосредственное соприкосновение с тревожившими Дакию отдельными отрядами готов, над которыми император Каракалла тогда одержал победу.2 Но в Риче, очевидно, уже начали понимать, что назревает весьма серьезная угроза как границам империи, тянувшимся севернее Дуная, так и северному побережью Черного моря с его греческими городами. Именно это и побудило Рим предпринять ряд мер по усилению своих военно-стратегических позиций в северном Причерноморье. Сюда относится произведенное в начале царствования императора Септимия Севера присоединение Ольвии к римской провинции Нижней Мэзии.3 Присутствие римского гарнизона в Ольвии, стоявшего там со времен Антонина Пия, оказалось недостаточным, и в целях более эффективного использования города в качестве опорного пункта были предприняты указанные выше специальные меры.
