Ещё я помню, что от детской есть ключ. Он хранится в шкафчике на стене подсобки. Бегу туда на цыпочках и торопливо запираю дверь. Какая-никая, а преграда для того, кто мог пробраться в дом. Отчаянно надеюсь, что Костя с Настюшей не проснутся, и возвращаюсь в подсобку.
От тишины звенит в ушах. Я слышу, как внизу тикают те самые чудесные старинные часы с кукушкой, но теперь этот звук не умиротворяет, пугает. Потому что в этом страшном безмолвии слух улавливает еле-еле различимые шаги.
К горлу подкатывает потребность задать один из самых дурацких вопросов, которые всегда бесили меня в ужастиках. Что-то вроде: эй, здесь кто-нибудь есть?
Стискиваю зубы, молчу и шарю везде глазами в поисках хоть какого-нибудь импровизированного оружия. Если в доме действительно враждебно настроенный чужак, то нельзя привлекать к себе внимание. Но чем можно защитить себя? На полках только постельное белье да моющие средства! И горшок с кактусом на подоконнике крошечного окошка.
Где, блин, носит Царевичева?
Сажусь на пол и лихорадочно набираю его номер. Сердце уже не стучит, а тревожным набатом бьёт в груди. Гудки… Есть контакт!
— Катя, что-то случилось? — спрашивает он. — Я скоро буду. Ребята Батянина ошиблись. Они не Филина задержали, а кого-то другого. Просто похожего сильно.
— Артём… — шепчу я на грани слышимости. — Мне кажется, в доме кто-то бродит! Приезжай скорей, пожалуйста!
— А охрана?
— Не знаю, Артём! С ними со всеми что-то случилось… а я боюсь… боюсь спускаться вниз…
— Понял, — отрывисто бросает Царевичев. — Катя, не отключайся, будь на связи. Спрячься с детьми и веди себя тихо. Я еду.
— Хорошо!
Приободрившись, я выглядываю в дверную щёлочку. Вроде никого… всё так же тихо…
И в тот самый миг, когда я немного расслабляюсь, по коридору мимо бесшумно проскальзывает чья-то черная тень.
С перепугу моё сердце уходит в пятки.
Вижу в щель, как фигура неизвестного медленно направляется к двери детской спальни. Господи, это точно новая попытка похищения! Третья по счету… и в дом проникла явно не какая-то подставная алкоголичка, а мужчина. Снова боевой очкарик?
Первый порыв — нашептать об этом боссу, который так и висит на прямой связи, спеша домой и яростно переговариваясь с кем-то. В трубке шуршит отдаленно-фоновый бубнеж. Но вдруг мой шепот услышит похититель?
Его тень застыла у запертой мною двери. Он пару мгновений роется в карманах и начинает ковыряться в замке. Наверное, отмычкой.
Господи, что же делать?.. Нельзя, чтобы он добрался до детей… Пока Царевичев доедет, этот псих что угодно может сотворить с ними!
Надо действовать. Хоть что-нибудь сделать. Отвлечь или ударить, и плевать на последствия! Ведь там, за дверью, не только Костя. Там моя Настюша, маленькая и беззащитная!
Глава 28. Ну очень шустрый очкарик
Когда адреналин несётся по телу обжигающей лавой, у каждой женщины с ребенком в голове происходит глобальная и молниеносная битва двух инстинктов. Не на жизнь, а на смерть материнский инстинкт сражается с инстинктом самосохранения… и обычно побеждает его.
Да, у меня ещё нет собственного ребёнка. Но после того, как мама умерла, я настолько привыкла заботиться о маленькой сестрёнке именно с материнской позиции, что природа позаботилась обо всем сама. Она включила мне нужный инстинкт раньше времени…
И теперь этот инстинкт действует за меня сам.
Руки уверенно хватают единственный предмет во всей подсобке, которым хоть как-то можно остановить страшного ночного вторженца. Увесистый керамический горшок с кактусом. Затем ноги сами выносят меня в коридор, и послушное тело двигается удивительно бесшумно. Без единой толики сомнения я размахиваюсь и со всей дури обрушиваю горшок на голову мужчины.
В последний момент он что-то чувствует и успевает обернуться. Но делает себе только хуже: разбившийся о его лоб горшок рассыпается по лицу и глазам грязной массой ломаной керамики и земли. Заключительным штрихом кактус впечатывается ему в правую щеку здоровенными острыми колючками. А я отскакиваю на несколько шагов назад с расширенными глазами, задыхаясь от волнения.
Это он! Тот самый очкарик, который напал на нас с Костей в парке! Сейчас он без очков, но я узнаю его по кривой линии крепко сжатого рта и сильно оттопыренным ушам.
Вопреки моей надежде, сознания он не теряет. Отчаянно матерясь, трёт грязное лицо руками в попытке очистить глаза от мусора и шипит от боли. Кактус шмякается на пол, а острые обломки шипов торчат из щеки, как у дикобраза.
На меня накатывает какой то ступор. Топчусь на месте, не зная, то ли бежать, то ли поискать ещё какое-нибудь импровизированное оружие. Тем временем недоочкарик наконец восстанавливает зрение и впивается в меня бешеным взглядом покрасневших глаз.
— Ты меня достала, овца тупорылая! Чё ты везде суешься! А ну, иди сюда…!
Он делает агрессивный рывок в мою сторону, но я уже со всех ног мчусь по коридору прочь… и дальше, вниз по лестнице… к распахнутой входной двери, за которой плещется страшная тихая полночь.
