Поздно вечером, когда мы остановились, чтобы поужинать и дать лошадям возможность немного передохнуть, я спросил Синдию о том, что хотела сказать шкатулка о совете Сабису спросить самого себя.
— Это не может означать чего-то иного, чем признание манкуанского жреца в том, что ему нужна помощь. Пока он сам не признается в этом, его ненависть либо останется в нем, либо полностью поглотит его.
— Мне это кажется не слишком-то справедливым, Синдия. В конце концов, судьба была достаточно безжалостна к нему. Он перенес жуткие испытания — ему выбили дубинкой зубы, лили на спину кипящую смолу.
— Верно. Однако похоже, что в течение последних восемнадцати лет Сабис довершает работу, начатую гетеринскими жрецами. Никакой палач не сможет истязать нас больнее и изощреннее, нежели мы способны истязать сами себя.
— Объясни, что ты хотела сказать! Синдия отставила тарелку с едой в сторону и посмотрела на меня.
— Ни один палач в мире не в состоянии пытать свою жертву от рассвета до заката в течение нескольких лет без перерыва. Он смог бы делать такое самое большее год. Тут дело в запасе жизненных сил, причем сил и палача, и его жертвы. Однако тот, кто истязает сам себя, может заниматься этим всю жизнь, до последнего своего часа. Вот возьмем, к примеру, твою ненависть, Корвас, к собственному отцу.
— Мою ненависть?
— Да-да. Ненависть. Ты ведь вырос с верой в то, что отец обрек твоего брата на смерть. Теперь тебе известна истинная картина произошедшего. Однако ты до сих пор не можешь изжить эту ненависть в себе, хотя она не доставляет тебе никакого удовольствия. Как ты думаешь, почему?
— Сдается мне, что ты таким образом хочешь сказать, что мне нужно то же, что и Сабису. Верно? Получается, что мне нужна моя ненависть?
— Может быть. — Синдия улыбнулась. — В конце концов, я ведь только пытаюсь угадать. Ты же единственный, у кого есть божественная шкатулка.
— Как же можно избавиться от ненависти?
— Благодаря прощению.
Рош едва не подавился. Откашлявшись, он сразу же повернулся к Синдии:
— С какой стати я буду прощать своих врагов? Чего ради?
Синдия встала и стряхнула крошки с одежды.
— Прощение не есть что-то такое, что делается ради чьей-либо выгоды, Рош. Это то, что человек делает ради самого себя. Вы прекрасно знаете, что ненависть способна поглотить человека живьем.
Сказав это, она направилась к лошади, и мы стали готовиться к отъезду. Пока Рош доедал свою порцию, взгляд его был устремлен на огонь. Я уже собрался проверить упряжь моей лошади, когда он позвал меня:
— Корвас!
— Да?
— Спроси у шкатулки, что мне сейчас нужно.
Я вытащил один из ящичков, в котором оказался свернутый в несколько раз листок. Я понял, что записка предназначается именно Рошу, и поэтому сразу передал ему ответ божественной шкатулки. Рош развернул бумажку, прочитал написанное, но ничего не сказал.
В ту ночь, когда мы забрались высоко в горы, неожиданно пошел снег.
Я в полусонном состоянии покачивался в седле, пока лошади ощупью искали дорогу в плотной пелене бурана. Видимость была отвратительная. Мне едва удавалось разглядеть спину ехавшего впереди меня Тайю на фоне заснеженной скалы или холма, однако скоро и он скрылся в снежном вихре. Единственное, вокруг чего вертелись сейчас мои мысли, было неистребимое желание согреться и постараться не уснуть. Иногда на меня накатывали какие-то бредовые кошмары — мне казалось, что я засыпаю, падаю и замерзаю до смерти, прежде чем кто-либо успевает заметить мое отсутствие.
В одном из таких приключений в стране снов я пробудился и понял, что оказался по уши в глубоком снегу. Я разгреб его в стороны и встал на дороге, утопая почти по колено в сугробе. На дороге не было никого, и я принялся звать на помощь. Мои призывы были тщетны. Лишь далекое эхо собственного голоса достигало моего слуха. Дорога была мне совершенно незнакома, и я не представлял себе, в каком направлении следует двигаться и где находится запад, а где восток. Я с надеждой поискал божественную шкатулку, но вспомнил, что она была привязана к седлу моей лошади.
Казалось, мое сердце готово в любую минуту разорваться от отчаяния, и я, ведомый все тем же чувством отчаяния, все-таки выбрал направление и побежал по снегу, громко выкрикивая имя Синдии. Затем, совсем обессиленный, упал лицом в снег. Когда я поднялся на ноги, то увидел свет — настолько яркий, что ночь превратилась в день. Внезапно сделалось очень жарко, снег начал таять и тут же превращаться в пар. Разом вспыхнули и загорелись деревья и кустарники, потом исчезло все, кроме выжженной догола поверхности дороги.
Я упал на колени, простер перед собой руки и, обращаясь к самому центру света, произнес:
— Кто ты, о Великий Повелитель?
— Я — Манку! — прогремел в ответ оглушительный голос, от которого содрогнулись горы. — Я — Великий Разрушитель. Ты привел того, кто мог бы стать мне достойным соперником?
Шкатулки со мной не было. Меня охватили отчаяние и ужас, и, оттянув один из карманов, я крикнул в него:
— Бог этого кармана, будь добр, дай то, что мне нужно!
