Гефестион схватил его за кисть левой руки, а он потянулся и завис над бездной, стоя на цоколе статуи, - и так отломил два листочка. Один поддался сразу, со вторым пришлось повозиться. Гефестион почувствовал, как у него потеют ладони; от страха, что из-за этого рука соскользнёт и он выпустит Александра, в животе стало холодно, будто льдом его набило, а волосы зашевелились. Но, невзирая на этот ужас, он обратил внимание на кисть, зажатую в его руке. Она была очень изящна по сравнению с его собственной, но при этом крепка, жилиста, а сжатый кулак казался не мягче бронзы. Мгновения тянулись вечностью, но вот Александра можно тянуть назад... Он спустился, держа эти листочки в зубах; а когда они вернулись на свою крышу, отдал один из них Гефестиону и спросил:
- Ну? Теперь веришь, что на войну пойдём вместе?
Лист на ладони Гефестиона размером был почти как настоящий. И дрожал как настоящий. Гефестион поспешил закрыть его пальцами, чтобы не видно было этой дрожи. Только теперь он почувствовал страх от этого подъёма; перед глазами стояла крошечная, мелкая мозаика громадных плит далеко внизу, и вспоминалось леденящее одиночество на высоте. Он пошёл наверх с горячей готовностью выдержать любое испытание, какому подвергнет его Александр, даже если это будет стоить ему жизни. Только теперь, когда позолоченный бронзовый лист впился ему в ладонь, он понял, что Александр испытывал не его. Он был только свидетелем. Его взяли наверх, чтобы он держал там в своих руках жизнь Александра; после того вопроса, на самом ли деле он говорил серьёзно... Это был залог их дружбы.
Спускаясь с крыши по высокому дереву, Гефестион припомнил легенду о Семеле, возлюбленной Зевса. Он явился ей в человеческом облике, но этого ей было мало: она потребовала, чтобы он обнял её в божественном облике своём. Это оказалось слишком - её испепелило... Ему тоже надо быть готовым к испытанию огнём.
До приезда философа оставалось ещё несколько недель, но его присутствие уже ощущалось.
Гефестион его недооценил. Он знал не только страну, но и царский двор; причём знал самые свежие новости, поскольку у него было много друзей и в самой Пелле, и среди путешественников. Царь, превосходно об этом осведомлённый, предложил ему в письме - если это покажется ему полезным обустроить специальное место, где принц и его друзья могли бы заниматься без помех.
Философ с одобрением читал между строк. Мальчика надо вырвать из материнских когтей, а за это отец обещает ему полную свободу. Это было больше, чем он смел надеяться. Он тут же написал ответ, в котором предлагал, чтобы принца и его друзей-однокашников разместили в некотором отдалении от придворных развлечений, а под конец - как бы только что об этом подумав приписал, что рекомендует чистый горный воздух. В ближайших окрестностях Пеллы серьёзных гор не было.
На склонах Бермиона - к западу от равнины, где расположена Пелла, - был хороший дом, обветшавший за годы бесконечных войн. Филипп решил купить его и привести в порядок. Дотуда больше двадцати миль, как раз то что надо. К дому пристроят ещё одно крыло и гимнасий; а поскольку философ просил, чтобы было место для прогулок, - расчистят парк. Никакой симметрии; просто изящно подправить природу, создать то, что персы называют "раем". Говорят, примерно таким был легендарный сад царя Мидаса. Там всё цвело - просто сказочно.
Распорядившись по поводу школы, Филипп послал за сыном. Он был уверен, что жена уже узнала о его распоряжениях через своих шпионов - и наверняка извратила перед мальчиком их смысл.
В последовавшей беседе он сообщил Александру гораздо больше, чем сказал словами. Такая школа - естественный этап подготовки царского наследника; Александр видел, что отец воспринимает это как нечто, само собой разумеющееся. Неужели все резкие выпады матери, все двусмысленные обоюдоострые слова были всего лишь ударами в её бесконечной войне с отцом?... Неужели она на самом деле сказала все те слова?... Прежде он верил, что ему она не солжёт никогда; но теперь уже знал, что то были пустые мечты.
- В ближайшие дни я хотел бы знать, кого из друзей ты хочешь взять с собой, - сказал Филипп. - Подумай об этом.
- Спасибо, отец.
Он вспомнил долгие часы мучительных, гнетущих разговоров на женской половине; чтение сплетен и слухов, интриги, тяжкие раздумья по поводу каждого слова или взгляда; вопли и слезы, и оскорблённые призывы к богам; запахи ладана, колдовских трав и горящего мяса; доверительный шепот, из-за которого он не мог уснуть до утра, так что на другой день не бегал, а еле плёлся, и не мог попасть в цель...
- ... все те, с кем ты общаешься сейчас, меня вполне устраивают, говорил отец, - если, конечно, их отцы согласятся. Птолемей, например?
- Да. Птолемей конечно. И Гофестион. Я тебе уже о нём говорил.
- Я помню. Гефестион обязательно.
