Тропа вилась вверх по крутому склону, освещённому заходящей луной и первыми проблесками зари. Внизу в Эгах запели петухи; их крик, истончённый расстоянием, казался волшебным; нёс в себе таинственную угрозу, словно перекличка призраков... А впереди, над ним, ползла в гору огненная змея: это факелы сливались, издали, в сплошную ленту.
Над Азией поднялась заря, тронула заснеженные вершины... Далеко впереди послышался предсмертный вопль какого-то зверя, потом исступлённые крики вакханок...
Тропа поворачивала налево; в тесное, заросшее лесом ущелье. Внизу, по валунистому руслу, шумела вода. Александр остановился подумать, он это место помнил. По тропе он выйдет прямо к их площадке, не годится. А если перейти на противоположный склон?... Через нетронутый лес продираться радости мало, зато укрытие там - лучше не бывает. И он окажется совсем близко, ущелье там узкое... До жертвоприношения, наверно, не успеть, - но пляску её он увидит.
Вода была ледяная; но он перешёл, цепляясь руками за камни. И чащоба была непролазная. Люди в этот лес не заходили; мёртвые стволы так и лежали, как повалило их время. Не обойдёшь, не перелезешь, а наступишь - ноги проваливаются в труху... Шёл долго. Но, наконец, увидел первые факелы словно светлячки порхают, - а подошёл ближе - яркое пламя алтарного костра. И пение их было похоже на пламя: то взвивалось пронзительным воплем, то опадало, - и опять возносилось, вспыхивало где-то в другом месте, будто от одного голоса загорался другой.
Первые лучи солнца осветили кромку ущелья впереди... Деревьев там не было, только низкая бахрома ракитника и мирта. Прячась, словно крадущийся леопард, он прополз через кустарник - и залёг, на самом краю.
Снизу эту поляну совсем не видно - она открыта только вершинам и богам, - но перед ним была сейчас как на ладони. Несколько рябин, в траве какие-от жёлтые цветочки... На алтаре дымится жертвенное мясо и горит смола: это огарки факелов на него побросали... Александр был выше их локтей на шестьдесят, но совсем рядом, - дротиком достать можно, - так что видел, как промокли от росы подолы платьев, и пятна крови видел, и тонкие сосновые тирсы... И лица их видел. Отрешённые, ждущие бога.
Мать стояла у алтаря и запевала гимн. В руке - жезл, увитый плющом; распущенные волосы стекают, льются из-под венка на платье, на оленью шкуру, на белые плечи... Ну вот, он увидел её. Здесь. Только боги имеют право на это.
В руке у неё оплетённая фляжка, из каких пьют на празднествах... А лицо - не безумное, не пустое, как у некоторых вокруг - весёлое, ясное, с улыбкой... Приплясывая, подбежала Гермиона, подруга ещё из Эпира, все её тайны знает... Мать подняла фляжку к её губам, что-то сказала на ухо...
Теперь все плясали вокруг алтаря: то расходились широким кругом, то с криком бросались к центру. Мать отшвырнула в сторону жезл, пропела какие-то слова на древнем фракийском... Так они называют непонятный язык своих обрядов. Все остальные тоже побросали тирсы, разошлись от алтаря и ухватились за руки широким хороводом. Одну из девушек мать поманила внутрь... Та замешкалась, остальные её вытолкнули... Он смотрел напряжённо: неужели Горго?
Вдруг она поднырнула под сплетённые руки и кинулась к обрыву. Не иначе, обезумела, с менадами это часто... Она бежала в его сторону, и теперь он уже не сомневался, что это действительно Горго. От божественного безумия глаза расширены, и рот... И кричит, как от страха... Танец прервался, несколько женщин погнались за ней. Такие случаи наверно не редкость при этих обрядах?...
Она неслась бешено; и далеко опережала всех остальных, пока не упала, споткнувшись. В тот же миг вскочила, - но её уже догнали. Какой это был вопль - словами не передать. До чего же их доводит это вакхическое безумье!... Её подхватили под руки, потащили назад... Сначала она бежала вместе со всеми, потом колени подломились, её поволокли по земле... А мать ждёт, улыбаясь... И вот девушка лежит у её ног. Не плачет, не молит - только кричит. Кричит долго, тонко, пронзительно... Как заяц, в зубах у лисы.
Было уже заполдень. Гефестион бродил по склонам и всё звал, звал... Ему казалось, он здесь уже очень долго, хотя на самом деле его поиски начались не так уж давно. Поначалу он и не хотел искать, чтобы не найти себе лишнего горя. Только когда солнце поднялось уже совсем высоко, его страдания сменились страхом.
- Алекса-а-андр!...
От скальной стены за прогалиной покатилось эхо: "а-андр!..."
Из тесного ущелья выбегает ручей, растекаясь меж валунов... И на одном из них - вот он, Александр, сидит. Сидит и смотрит прямо перед собой, невидящим взглядом.
Гефестион подбежал... Он не поднялся навстречу, едва оглянулся. Так и есть, - подумал Гефестион, - свершилось. Это женщина, он совсем другим стал, теперь уже никогда ничего не будет!...
Александр смотрел на него запавшими глазами - так напряжённо, будто изо всех сил старался вспомнить, кто он такой.
- Александр! Что случилось?... В чём дело? Ты упал, голову ушиб?... Александр!...
