Между сосновой рощей и озером он увидел, как Александр машет рукой, и направился в его сторону. Он любил мальчика, который, казалось, нигде не мог найти себе компанию: слишком сообразительный для младших, хотя ему еще не было и семи, слишком маленький для старших. Александр бежал через окаймленную низкорослыми камышами заболоченную пустошь, которая за лето спеклась и затвердела; его огромная собака разрывала землю в поисках мышей-полевок, периодически возвращаясь к хозяину, чтобы ткнуться перепачканным носом ему в ухо. Иногда она делала это, не отрывая передних лап от земли.
— Оп! — сказал юноша, поднимая Александра на квадратную матерчатую попону перед собой. Они потрусили дальше, выискивая ровное место. Птолемей хотел пустить лошадь в галоп. — Твой пес все еще растет?
— Да. Он недостаточно велик для своих лап.
— Кажется, ты был прав, он определенно молосской породы, чистокровной. У него начинает расти воротник.
— Как раз вон там тот человек собирался его утопить.
— Когда не знают, чье семя, не всегда платят за щенков.
— Он назвал его дрянью и привязал к нему камень.
— Кого-то после этого покусали, так я слышал. Мне бы не хотелось, чтобы такой пес меня покусал.
— Он был слишком мал, чтобы кусаться. Это сделал я. Послушай, теперь можно пуститься вскачь.
Пес, радуясь возможности размять свои огромные лапы, несся с ними наперегонки по берегу широкой лагуны, соединяющей Пеллу с морем. Потревоженные конским топотом, в осоке кричали и били крыльями дикие утки и чайки, длинноногие цапли и журавли. Звонким чистым голосом мальчик затянул пеан конницы гетайров,[4] яростное крещендо в тон ритму атаки. Его лицо пылало, волосы развевались, серые глаза казались голубыми. Он сиял.
Птолемей придержал лошадь, давая ей передохнуть, и принялся превозносить ее достоинства. Александр отвечал как знаток, как опытный конюх. Птолемей, иногда чувствовавший свою ответственность за мальчика, спросил:
— Твой отец знает, что ты столько времени проводишь с солдатами?
— Да. Он сказал, что Силан мог бы поучить меня бросать копье в цель, а Менеста — взять поохотиться. Я бываю только с моими друзьями.
Чем меньше говоришь, тем меньше откликается. Птолемей и прежде слышал, что царь снисходительно относится к грубому обществу мальчика, лишь бы он не ходил целый день за матерью. Юноша стегнул лошадь, посылая ее в легкий галоп. Но в стрелке копыта застрял камень, и пришлось спешиться, чтобы его вынуть. Голос ребенка прозвучал сверху:
— Птолемей, это правда, что по-настоящему ты мой брат?
— Что?
Его изумлением воспользовалась лошадь, потрусившая прочь. Мальчик, сразу же подхватив поводья, твердой рукой остановил ее. Но пришедший в замешательство Птолемей отвернулся, не поднимаясь в седло. Чувствуя, что допустил какой-то промах, Александр сдержанно сказал:
— Так говорили в караульной.
Птолемей не ответил. Мальчик ждал, понимая, что в этом молчании больше сосредоточенности, чем гнева. Наконец юноша сказал:
— Да, они могли так говорить, но никто не скажет этого мне. И ты не должен. Мне придется убить каждого, кто осмелится.
— Почему?
— Просто так надо, вот и все.
Ответа не последовало. Птолемей с тревогой увидел, что мальчик сильно задет. Он не хотел обижать Александра.
— Послушай, — сказал он неловко, — большой, взрослый мальчик вроде тебя… если ты не знаешь почему… Конечно, я был бы рад быть твоим братом, что тут говорить… дело в другом. Моя мать замужем за отцом. Это значило бы, что я — незаконнорожденный. Ты знаешь, что это такое.
— Да, — сказал Александр, который знал, что это — смертельное оскорбление.
Кто виноват, что мальчик наслушался всякого, отираясь среди своих друзей в караульной? Птолемей выполнил обязанность брата, прямо ответив на неприятный вопрос. Казалось, впрочем, мальчик полагает, что рождение требует некоего колдовства, — в его голосе сквозило смущение, а может, и знание. Разумно ответив Александру, юноша удивлялся затянувшемуся сосредоточенному молчанию.
— Что ты? Все мы рождаемся одинаково — в этом нет ничего дурного, такими нас сделали боги. Но женщины могут ложиться только со своими мужьями, иначе ребенок считается ублюдком. Вот почему тот человек хотел утопить твою собаку: из страха, что щенок пойдет не в породу.
— Да, — повторил мальчик и вернулся к своим мыслям.
Птолемей огорчился. В детстве, когда Филипп был всего лишь младшим сыном, и к тому же заложником, он много страдал, пока не перестал стыдиться своего рождения. Если бы его мать была незамужем, его могли бы признать; тогда никто не назвал бы его жалким или несчастливым. Все зависело от соблюдения приличий; и он чувствовал, что обошелся с мальчиком подло, не разъяснив ему этого.
Александр смотрел прямо перед собой. Его испачканные в земле детские руки уверенно держали поводья: руки были заняты своим делом, ум — своим. Эта способность, необычная для шестилетнего ребенка, вызывала смутную тревогу. Сквозь детски-сглаженные, округлые черты лица уже проступал прекрасный чистый профиль. «Копия матери, — подумал Птолемей, — ничего от Филиппа».
