Да, ребята, я знаю, о чем говорю. Не в мечтах он пребывал голубых, розовых или нежно-лиловых, не в похотливых надеждах, не в стремлениях, наполненных животной силой и необузданной страстью, – все это полная чепуха. Было ощущение, что в груди, где-то возле сердца, рвутся и сочатся кровью его внутренности, и от этого он испытывал настоящую физическую боль, которая попросту гасила все доводы разума, тусклые и зыбкие представления о достоинстве, здравости, гордости...
Все это опять же полная чепуха, недостойная даже упоминания на этих страницах.
А чего же ему хотелось? К чему он стремился?
Скажу – быть рядом, смотреть в глаза, встречать рассвет, видеть, как со стороны Тихой бухты поднимается солнце, как оно садится за скалы Карадага, пить красное вино «Каберне» и чувствовать на ее губах вкус этого вина... Вам знаком декабрьский вкус красного вина «Каберне», снятого губами с губ?
И когда Амок...
Господи, да при чем тут Амок! Ах, да... Возвращаемся в июль, на набережную. Амока ждет та еще ночь... Я ему устрою... Заслужил.
Наташа с рыжим, кривоногим хахалем, одетым в черную майку с ее изображением на груди, шла впереди. Амок плелся сзади, метрах в тридцати. С набережной Наташа и рыжий свернули в парк Дома творчества, не торопясь пересекли его и остановились у киоска, видимо, выбирали бутылку. Амок прошел вперед. Он знал, где живет Наташа, знал, что рыжего она ведет к себе. У того денег не было, у него никогда не было денег, но Наташу это не смущало. Видимо, кривоногий обладал более существенными достоинствами. Естественно, рыжими.
Амок перешел на противоположную сторону улицы, не заботясь о том, чтобы сделать это незаметно, и, не доходя до рынка, свернул влево. Калитка была рядом, он прошел в нее, пересек двор частного дома и расположился под навесом. В пяти метрах, по ту сторону кирпичной дорожки, была дверь комнаты, которую снимала Наташа. Амоку и в голову не приходило, насколько глуп его поступок, насколько униженно, а то и постыдно выглядит он сам, сидящий за жиденьким столиком, покрытым изрезанной клеенкой, он, отвергнутый, посланный на все буквы русского алфавита...
Все эти соображения остались где-то там, в прошлой жизни, в которой не было Наташи. А сегодня, сейчас есть ночь, Карадаг, бездонное небо, и ко всему этому он не просто причастен – он часть этой ночи, Карадага, звездного неба.
И все.
И больше ничего.
Никаких других мыслей у него не возникало, да это были и не мысли вовсе, так, ощущение. Может быть, божественное, может, языческое, а то и генное... Если бы кто-нибудь спросил у него сейчас: «Ты что, тронулся умом?» – он бы спокойно ответил: «Да, а что?»
Послышался скрежет калитки, сдавленный смех Наташи – видимо, рыжий уже тискал ее.
– А, ты уже здесь? – подходя, спросила Наташа, без удивления спросила.
– Как видишь.
– Надолго расположился?
– Как получится.
– Ну, что ж... Спокойной ночи.
Наташа повозилась с замком, открыла дверь, пропустила рыжего вперед и, закрыв за собой дверь, задвинула изнутри щеколду – Амок хорошо слышал ее ржавый скрип. Что-то бормотал рыжий, потом из комнатки послышалась возня – видимо, он открывал бутылку, Наташа искала какую-то закуску. Свет они не включали, но тонкую цветастую шторку задернули. Амок отвернулся от окна, выходившего прямо на него.
Ночь была душная, форточку Наташа открыла, но в комнате молчали, шепот он бы услышал, как услышал глухой стук стаканов. Потом звякнула тарелка, опять звон стаканов. И, наконец, наступила тишина.
Амок знал, что скрипа кровати не будет – на ней спала Лиза, дочка Наташи, а сама она обычно стелила матрац на полу.
– Может, слиняешь, наконец? – спросила Наташа, подойдя к форточке.
– Попозже.
– Мужик, по-человечески прошу – отвали, – пробасил в форточку рыжий. – Ну нет никаких сил тебя здесь терпеть.
– Я же терплю.
– Как знаешь... Не обижайся, если что не так.
Прошло какое-то время, из комнатки Наташи не доносилось ни звука – видимо, они действительно расположились на полу. Амок продолжал сидеть за столом, прикидывая, как быть дальше, – положение складывалось в самом деле унизительное. И вдруг на кирпичной дорожке, в свете подвешенной на шнуре лампочки он увидел лягушку. Достаточно крупная, она смотрела на него неотрывно и пристально. Решение созрело мгновенно – осторожно взяв со стола пластмассовую миску, Амок изловчился и набросил ее на лягушку. Затем, просунув руку под миску, нащупал там несчастное земноводное создание, ухватил его поперек туловища и, подойдя к окну, вбросил лягушку в раскрытую форточку.
Отчаянный женский визг раздался почти сразу.
– Змея! – кричала Наташа, не понимая, что происходит, и чувствуя, как что-то холодное и скользкое касается ее груди – она решила, что в комнату вползла змея. Басовито гудел голос Апполонио, в комнате вспыхнул свет, и на пороге появился кривоногий.
– Твоя работа? – спросил он.
– Ты о чем?
– Значит, так... Если ты сейчас не слиняешь, я из твоей поганой морды сделаю отбивную. Ты меня понял?
Амок поднял с земли заранее им присмотренные две тяжелые бутылки из-под шампанского и, сделав шаг вперед, остановился.
– Можешь начинать.
