– Хватит, остальное ребятам. Я им уже пообещал отметить ударную работу. Ждут, обормоты. Знают, что заслужили... А теперь послушай... Я тебе сейчас такое скажу, такое скажу, что твой колдун за голову схватится.
– Это с ним бывает.
– В каких случаях?
– Когда скажет больше, чем ему положено.
– А кто определяет, сколько положено?
– Ты вот называешь своих экспертов ребятами, а он своих так же. Они где-то всегда рядом, но невидимы, неосязаемы, беззвучны, с Равилем общаются на уровне предчувствий, примет и прочих смутных ощущений.
– Слушай сюда, как говорят наши артисты, изображая простой народ... Я вот о чем подумал... Если твой колдун... Кстати, мои ребята дня два назад видели его на кладбище. Что ему там было нужно? Что он искал?
– Понятия не имею.
– Ну, ладно... Замнем для ясности. Так вот, если маньяк отдаст концы на этой неделе, значит, он не попадет в руки правосудия. Ты понимаешь, о чем я говорю? А вот если он окажется в моем обезьяннике, то будет жить несчастливо, но долго.
– С чего ты все это взял? – удивился Андрей.
– Из твоих же слов, – печально ответил следователь. – Из твоих же слов, Андрюшенька.
– Меня Света так называла.
– Прости, не знал. Без злого умысла сказал. Если он попадет ко мне, будет долгое следствие, опрос свидетелей, участников, пострадавших и так далее. Потом экспертиза на вменяемость, выезды, съемки на местах преступлений, ознакомление с делом, суд и, наконец, мораторий о запрещении смертной казни... Врубился? Значит, что? Все это состоится, если он попадет в мой обезьянник. Но если верить твоему колдуну и он отдаст концы на этой неделе, значит, он не попадет в мой обезьянник.
– Что же тут плохого? Восторжествует правосудие.
– Да, что-то там восторжествует... Но не правосудие.
– А может быть, это и есть настоящее правосудие?
– Мне положено думать не просто иначе, мне положено думать и поступать в противоположном направлении. А то, что нам вещает Равиль, называется совершенно по-другому.
– Как же это называется?
– Самосуд. Близится самосуд, Андрей.
– Ну и пусть близится. Света называла это божьей карой.
– А Уголовный кодекс называет это преступлением. Как нам быть? Куда стопы свои направить? Вот заглянули мы с тобой в будущее и что мы там увидели??
– А что мы там увидели? – усмехнулся Андрей, не желая проникаться озабоченностью следователя.
– Оторопь.
– Да никакой оторопи... Маленький шаг в сторону. С кем не бывает.
– В сторону от чего? – Следователь наклонился вперед, лег грудью на стол, пытаясь заглянуть Андрею в глаза.
– В сторону не от чего, а в сторону к чему... К справедливости. Вы со своим правосудием забыли об этом понятии.
– Ты хочешь сказать, что правосудие и справедливость – разные вещи?
– Почти противоположные. Может быть, когда-нибудь они сблизятся, поймут друг друга, начнут учитывать интересы друг друга...
– И как же нам в таком случае поступить? У тебя есть внятный ответ, который был бы понятен и доступен мне, убогому?
– Есть... Надо открыть тумбочку, достать бутылку и разлить коньяк по пластмассовым стаканчикам. И сразу все станет на свои места.
– Думаешь, все тут же устаканится? – Олег Иванович замер, прислушался. – Слышишь шаги в коридоре? Это мои ребята. За обещанным идут. Ну, что ж... Так тому и быть... Твои слова оказались не просто правильными, но и чрезвычайно своевременными. – И следователь с тяжким вздохом открыл дверцу своей многострадальной тумбочки.
Наташа, конечно, обладала всеми достоинствами и недостатками жительницы Коктебеля. Причем и достоинства ее, и недостатки не были однозначными, раз и навсегда определенными, вовсе нет. Одни и те же ее качества в различных обстоятельствах и разные люди могли назвать и так, и этак в зависимости от того, что кому в ней нравилось, кто чего от нее хотел, что в ней отвергал... Хотя я не слышал, чтобы кто-то осмелился что-то в ней отвергать.
В то же время у нее нельзя было отнять и явной жизненной практичности. Она прекрасно понимала, что удачное пляжное знакомство может обернуться ужином в ресторане, а то и загулом, который затянется на ночь, неделю, сезон... Всякое бывало.
А случится – все будут счастливы, довольны друг другом, все будут щедры до конца августа. Правда, в этой щедрости будет некоторая особенность – она неизменно оборачивается щедростью благодетеля к самому себе, к собственным капризам, соблазнам, радостям жизни. Если же кое-что достанется еще кому-то, ну, что ж, пусть выпьет человек, покушает, отдохнет, уж коли оказался за одним столом, на одном пляже, в одной постели. А когда подуют прохладные ветры сентября, далеко не всегда находится доброхот, который помог бы красавице поднести чемодан к поезду.
Все это Наташа знала, через все это прошла, и потому, если подворачивалась не слишком обременительная работенка, она без больших душевных терзаний бралась за нее. Поскольку знала – близится сентябрь и Лизе в школу нужны одежка, обувка, спортивные тапочки, новый рюкзачок, тетрадки, учебники и прочее, прочее, прочее. Говоря проще – деньги нужны.
