Теодор вошел в комнату, где в полном одиночестве сидел Мартин, погруженный в непрерывный поток мыслей.
— Это печально, что тебе в голову приходят такие мысли, не так ли?
— О, Господи, Теодор, я не заметил тебя. Почему печально?
— Разве не печалит то, что мы только голуби, и не более того?
— Не нужно возвращаться к этой теме.
— Я никогда не был всеведущ, Мартин. Ты мыслишь более оригинально, чем я. Но смерть сделала меня мудрее. Хотя, конечно это очень глупо. Что я могу сделать сейчас, мертвый? Я лишь пылинка в твоем сознании.
— О, как бы я хотел, чтобы ты приходил бы ко мне не только во снах…
— Не мечтай об этом. Всем снам приходит конец.
Мартин, вздохнув, покачал головой.
— И все-таки худшее позади. Безвольно спать в ожидании, когда все закончится, — что может быть тоскливее? Но, правда, мне кажется, что мы до сих пор спим в этой маленькой комнатке, связанные одной цепью…
— Ты думал об Ариэль?
— Да… Расскажи, что ты знаешь о ней?
— Ничего такого, чего бы ты не знал. Охо-хо, какая скука — быть мертвым. Я могу быть только тенью твоих мыслей.
— Может быть существует что-то такое, что я знаю о ней, но не понял сути?
— Она цинична, она ценит превыше всего разум, а не чувства. Она мало во что верит, но ей многое дано.
Любовь.
Тереза, слегка посапывая, лежала рядом с ним. Мартин погладил ее бедро и сразу же ощутил легкое покалывание в руке — постоянное напоминание о присутствии полей, которые или разрешают, или не разрешают движения. Катастрофическое торможение.
Любовь
К кому-то одному, к семье, к своей компании, к кораблю, к миру, к Земле.
Что для каждого из них значит любовь к родному дому? Если ты родился в нем, стал его неотъемлимой частью, тогда все понятно… Но для них на долгое время родным домом стал «Спутник Зари». Это был их мир, — здесь они жили, мечтали, стараясь сохранить на нем крупинки земной жизни. Стремящиеся к знаниям, любознательные, такие, как Теодор, постоянно что-то исследовали, делали заметки, склоняясь над линзами. Помнится Теодор много часов проводил у пруда, наблюдая за его обитателями, предпочитая общение с ними общению с кошками и попугаями, которых так любили другие дети, считая их своими талисманами. Линзы — у момов они были эквивалентом микроскопа — парили перед лицом Теодора, подобно крошечным драгоценным камням. Из-за присутствия полей они имели слегка смещенное преломление, но зато были прозрачнее и большей оптической силы, чем флюориты. Поймать в эти миниатюрные сферические поля несколько хаотично двигающихся головастиков было для Теодора неописуемой радостью. Наблюдаемые удерживались от побега также слабыми полями … полями внутри полей… , — и Теодору открывался доступ к созерцанию этих живым созданиям, что было бы нереальным на Земле.
— Прекрасно, — пробормотал Теодор, — И даже более того — безопасно. Ведь ты бы не позволил мне поднять в воздух москитов? Ты бы, наверника, подкрался ко мне ночью и разрушил бы все мои планы.
— Мы бы примирились с этим, — миролюбиво произнес Мартин.
— Нет, ты бы не примирился. Ты для этого слишком здравомыслящий… Только представь себе, что было бы в таком случае: головастики, зоопланктоны, фитопланктоны, различные вариации прекрасных водорослей, и все это над водоемом, летающие по комнате, почти невидимые. А жужжание мошки, чистящей себя лапками на стенах и совершенно игнорирующей тот факт, что они не на Земле — каково, а?
— Ты думаешь, они понимают, где мы?
— А ты думаешь, мы сами точно знаем, где мы находимся? Где мы — мыслями и каждой клеткой нашего тела? Земля всегда с нами. Родители умерли, но гены остались. Осталась и память, — правда, со временем она ослабеет.
— Мои родители, возможно, и живы, но я их не чувствую, — сказал Мартин.
— Да, мы еще ужасно далеки от того, чтобы понимать, что происходит в наших генах, — заметил Теодор, мечтательно всматриваясь в водоем, который он изредка помешивал жезлом, наблюдая, как на поверхности замысловато переплетаются друг с другом водоросли, как перед ним проходят все виды микроорганизмов: парамеции и ротиферы, эукариоты и диатомы, десмиды, амфиподы, остракоды, хаотически двигающиеся среди дафнии.
Относительно большие личинки головастиков с тонкими изогнутыми носами и темными головками уркнули прочь, избегая течения.
Мартин перевернулся, открыл глаза и почувствовал легкое покалывание в веках. Он сделал несколько движений, хотя при таком торможении это было противопоказано, можно было потревожить защитные поля.
Лучше всего было не двигаться совсем, что большинство детей и делало.
Тереза и Ариэль тихонько переговаривались рядом, обсуждая других детей. Сейчас они говорили о постоянном хладнокровии Ганса. Сам же Ганс беседовал с Теодором, хотя они никогда не были близкими друзьями, даже редко разговаривали друг с другом. Ганс поинтересовался, что Теодор думает о Мартине, следовало ли тому становиться Пэном.
— Он сам не хочет быть Пэном, — ответил Теодор. — Ему кажется, что это для него слишком тяжелая ноша.
— Ты думаешь, я должен взять ее на себя?
