При виде совы (а кроме нескольких набросков неясыти Минервы Йерун успел изобразить десятка полтора «белых дам»-сипух) Штосс пришел в настоящий восторг. Его глаза вспыхнули таким праведным негодованием, как будто все плохое и недоброе, сказанное им о растениях и птицах раньше, было не в счет, а сейчас, только сейчас начнется настоящая обличительная речь, достойная кафедры университета либо амвона церкви.
И речь действительна началась! Йерун и раньше слышал о том, сколько зла несут в себе безвредные для человека ночные охотницы с выпученными глазами на плоских круглых лицах. Но никогда столько сразу не говорил один человек. Могло показаться, что на земле не было ни разбойников, ни обманщиков всех мастей, ни насильников и убийц, ни еретиков – все зло несовершенного мира собралось и воплотилось в совах.
– Сова тянется к темноте, как и всякая нечисть. Similis simili gaudet, «подобное подобному радуется», как говорили древние римляне.
– Древние римляне считали сову символом мудрости! – Йерун наконец изловчился и произнес несколько слов – за любимых птиц пора было вступиться.
– Древние римляне были идолопоклонниками, и Бог покарал их за это! – парировал Штосс.
Богослов до того увлекся, что едва не объявил пособниками дьявола тех, кто берется изображать сов. После этого Йерун решил, что благоразумнее будет не показывать этому обличителю греховного начала изображения альраунов. Пожалуй, после такого Штосс начнет креститься при виде Йеруна, а то и попытается провести над юношей обряд экзорцизма. Ученик художника решил, что впредь будет держаться с немцем осторожнее и близко его не подпустит. Он только спросил напоследок:
– Стало быть, вы полагаете, что умный человек во всем видит плохое?
– Именно так, господин художник! – Штосс поднял указательный палец к небу. – От многих знаний многие печали! Радость – удел людей невежественных!
Странное дело, Йерун, хоть и пребывал в течение многих предыдущих дней в самом мрачном расположении духа, сейчас понял, что не желает предаваться мраку и дальше. То тяжелое чувство, что владело им сейчас, больше всего напоминало болезнь, а от болезни можно излечиться. Ведь именно за этим, в конце концов, мудрый отец отправил его учиться в Брюгге, а не исповедаться, поститься и бить поклоны в храме. «Ты не монах, Йерун, ты художник», – сказал мастер Антоний. От тяжелых болезней нередко умирали, но умирать Йерун не собирался.
Те же люди, окружавшие его сейчас, от обозника до бакалавра теологии, судя по всему, болели неизлечимо. Их недугом был однобокий взгляд на мир. Взгляд, подмечающий во всем вокруг только грех, уродство и беду.
Позже Йерун не раз замечал, что от этой опасной хвори порой не спасает ни ученость, ни обилие знаний. «От многих знаний многие печали!» – важно заявлял Штосс, кажется, цитируя какую-то древнюю книгу. Йерун подумал, что сумел бы изобразить эти слова рисунком. Он представил себе, как на голове всезнающего человека тяжелым гнетом лежит книга. Носитель многих знаний под их тяжестью втягивает голову в плечи, сутулится и хмурит брови, но нипочем не желает снять книгу с головы, чтобы открыть, перечесть и переосмыслить написанное.
Рынок в Тилбурге развернулся за городскими стенами. То ли торговая площадь в небольшом городке не могла вместить всех, то ли люди, прибывшие с товаром из предместий, не желали тратиться на оплату пошлин – неизвестно, хотя скорее всего дело заключалось в том и другом одновременно. Магистрат несколько лет боролся против самостоятельного торга вне городских стен, но в конце концов махнул на него рукой, ограничившись сбором весьма невысокой оплаты. Конечно, торговать на рыночной площади города было более удобно и почетно, но ее завсегдатаев было не в пример меньше, чем тех, кто хотел сэкономить на пошлинах.
Рынок здесь был пусть и не слишком велик, однако Йеруна удивило многообразие товара. На площади в Хертогенбосе, той самой, что была видна из окон отцовского дома, располагался рынок тканей. Здесь же было все подряд, начиная с пряжи и домашней снеди и заканчивая живым скотом. Были здесь и круглые головки сыра, и бочонки с пивом. Был и садовый инструмент, и плетеные из ивняка корзины, и множество глиняной посуды всех видов и форм – цепкий взгляд художника готов был зацепиться за любой из предметов. Мычали коровы, блеяли овцы, кудахтали запертые в деревянных клетках куры. Высокий худощавый человек, похожий на журавля, соорудил прилавок из двух колод и широкой доски и разложил на нем свой товар – деревянные дудки, флейты и несколько многоствольных свирелей. Его помощник, с виду полная противоположность товарищу, низкорослый толстячок с румяными круглыми щеками, зазывал публику, играя на волынке. Получалось у него намного приятнее, чем у Клааса – тот вертелся именно здесь, с удовольствием слушая игру коротышки.
