- Это когда муж жену своим ремеслом прокормить не может и на заработки собирается куда-то. Путёвый-то мужчина возьмёт жену под руку да сведёт в приёмную к бургомистру. А там специальный такой человек есть, который этот самый лизенс печатью прихлопнет! Вот так вот порядочные-то делают! – казалось, сиделка говорит это не мне, а кому-то другому. Пожалуй, она сейчас мысленно спорила с собственным мужем.
Понятнее мне не стало, и я снова уточнила:
- А тебе зачем эта бумага?
- А как же! Ежли бы мне этакий документ дали, я бы сама в своём праве была! Не ходила бы сиделкой по чужим домам, лишь бы пьянчугу не видеть лишний раз, а открыла бы хоть торговлишку какую. И денежки бы с торговли сама бы распределяла, на что надобно. А так… – она возмущённо махнула рукой и даже бросила вязание, недовольно договорив: – Как господин баронет за мной Корину прислал, так мой-то, понятно дело, впереди нее побежал! Договорился за меня на две недели и аванс ведь до копеечки забрал. И пока я тут с вами ночей не сплю, маленькая госпожа, он к моему возвращению всё до последнего пфенни пропьет! Хоть и не велит пастор ближнему зла желать… – она снова сердито махнула полной кистью и договорила: – А ничего другого в душе и не осталось. Только то моё и будет, что господа на чай пожалуют. А еще ведь и не все на чайные-то деньги щедрые! У других бывает и больной тяжёлый, и ночей-то с ним не поспишь, и кормят худо, а вместо чайных ещё и выговаривают, что болящий, дескать, недоволен уходом.
Берта раздосадованно посопела и, как бы извиняясь за свое недовольство, закончила:
- Я на больных-то обиды не имею, маленькая госпожа. Когда человеку худо, многие норовят на других свою боль и обиду слить. А что с болящего возьмёшь? На таких точно что обижаться грех. А вот которые здоровые, да здоровье-то своё по трактирам и пивным расходуют, горше-то обиды и не придумаешь!
Провязав еще несколько рядов, Берта вздохнула, воткнула спицы в клубок и строго заявила:
- Давайте-ка в дом, маленькая госпожа. Вон и солнце уже к закату. Скоро роса выпадет, а холодом вам дышать никак нельзя.
По дому я уже передвигалась самостоятельно и довольно сносно. Особых проблем сиделке не доставляла. И днём она стала уходить на кухню к Брунхильде, чтобы почаёвничать с поварихой от души. Я же, поняв, что из дома меня пока выпускать не будут, решила осмотреть окрестности хотя бы через окна. Выскользнула из комнаты, поднялась по одной из лестниц на второй этаж и, пытаясь не запутаться в сторонах света, распахнула дверь в совсем пустую комнату.
Оконное стекло было настолько пыльным, что рассмотреть сквозь него хоть что-то было почти невозможно. Я с трудом, чуть не ободрав пальцы, отковыряла две проржавевших защелки вверху и внизу рамы и попыталась распахнуть окошко. Однако, сколько я ни толкала деревянный переплет, ничего не получалось.
Досада была велика, но тут я углядела на нижней части рамы две странные ручки. Похожая деревянная рукоятка была у старой, ещё советской картофельной толкушки, что хранилась у меня на даче. Эти две ручки явно не предполагали, что окно открывается наружу или внутрь.
Стряхнув с ладоней чешуйки налипшей от рамы старой краски, я взялась за них и резко дёрнула окно вверх. Краска посыпалась небольшим потоком, зато окно я открыть смогла. Придерживая его одной рукой над головой, я немного высунулась на улицу.
С этой стороны дом смотрел на небольшой сад, где клубилась белой пеной цветков пара яблонь и три нежно-розовые вишни. Видна было куча сгнивших деревяшек, когда-то выкрашенных в белый цвет. Похоже это останки беседки. На трёх огороженных темно-красным кирпичом круглых клумбах радостно зеленела сорная трава. Забор, охватывающий небольшой садик, наполовину прогнил, а на вторую половину светил оторванным досками.
***
А вот за нашим забором шел чужой: из старого, чуть замшелого кирпича. За ним открывался примерно такой же сад, как и мой, только аккуратно ухоженный. Над черной вскопанной землей гнулась какая-то женщина в белом чепце, высаживая на клумбы из низенького ящичка маленькие зеленые кустики.
Деревьев у соседей было побольше, и выглядели они гораздо более ухоженными: стволы побелены, а сухих или подмороженных веток не видно вовсе. Да и сам дом выглядел гораздо приличнее: два этажа из сероватого камня, коричнево-красная черепица, ярко поблескивающие на солнце отмытые стекла, а свежевыкрашенные рамы сияют снежной белизной.
Пройдя несколько метров по тёмному коридорчику и свернув к следующей двери, я уже знала, что делать. В этой комнате было два окна, и я торопливо распечатала правое. Здесь на подоконнике лежали две совершенно одинаковые крепенькие дощечки с металлическими рогулькам сверху. Я быстро сообразила, для чего это приспособление: уперев широкий конец дощечки в подоконник, рогулькой я подпёрла раму. Теперь она не упадёт сама собой, и я могу глазеть на улицу сколько мне угодно.