У этих соседей дом был тоже побольше и побогаче, чем в котором сейчас жила я. Во дворе даже устроены качели. И сейчас, в эти минуты, молодая женщина там развлекала пухленькую хорошенькую малышку. На девочке было светло-голубое ситцевое платьишко, а в светлых волосах небольшой бант из голубой атласной ленты. Рядом с качелями на траве валялся и потягивался крупный рыжий кот.
Примерно такую же картину я рассмотрела через окно в другом торце дома. Все вокруг было так пасторально и мило, что страхи мои немножко утихли. Может быть, тут так и живут: без проблем, ссор и скандалов? Этакая полудеревенская вольница с добрыми соседями?
С первого этажа раздался голос Берты:
– Маленькая госпожа, обедать пора! Вы где есть-то?!
Я торопливо спустилась вниз, не желая привлекать внимание к своим розыскам. Тем более я и не смогла бы объяснить, что именно искала.
– Кушать садитесь, госпожа баронетта, – недовольно пробурчала сиделка. – Ишь какая! Только я на минутку отошла, сейчас давай лезть, куда не нужно…
– Берта, не ворчи, мне просто скучно сидеть без дела.
– Без дела – грех, – подтвердила сиделка, ставя передо мной миску с густой похлёбкой и небольшие пресные хлебцы, которые мне уже поднадоели. – Без дела – и Господь осудит! А вы бы, маленькая госпожа, добро свое перебрали. Всегда найдётся, что заштопать. Вот и дело вам будет! Или бы вот хоть молитвенник открыли! Тоже пользительное дело. А ходить, где не звали, не надобно! А сейчас кушайте.
– А где мой молитвенник, Берта?
– Так думаю, что в ваших сундуках и лежит. Быть того не может, чтобы прислуга не положила к белью и одежде самое-то главное! Вон в углу комнаты дверь. После еды посмотрите. Оба ваши сундука там и стоят.
Сундуки я нашла и тщательно пересмотрела всё, что там есть. Действительно, нашла старенький молитвенник, рукописный и переплетённый потертой бархатной тканью, уже выцветшей и слегка облысевшей. Села с книгой у окна, рассматривая желтые плотные страницы.
Читать смогла, хоть и не слишком быстро: очень уж непривычно выглядели буквы. Но если не задумываться особо, не всматриваться в строчки, разглядывая каждую завитушку, то вполне получалось. А вот цифры, разделяющие молитвы, почти обычные арабские, отличаются лишь мелкими деталями. Только не это главное…
Главное то, что оба сундука битком набиты вещами Эльзы. Там было свалено всё сразу. И шкатулка с простенькими украшениями, и теплые платья, и даже свернутая в рулон тяжелая зимняя накидка. Зачем бы ее уложили вместе с остальной одеждой? Напрашивается вывод, что возвращение Эльзы домой, в поместье, никто больше не планировал? Получается, с её собственных земель девочку увезли навсегда?! Все это мне сильно не нравилось…
Посидев еще немного, я дождалась, пока Берта вернётся за посудой и принесёт горячий травяной взвар с медом.
– Пейте, госпожа, пока тёплое.
– Спасибо, Берта. Ты ступай, поешь, а я еще помолюсь – кротко ответила я, держа палец между страниц книги как закладку.
– Ну вот и добро! Я за чашечкой после приду, маленькая госпожа. Только пейте сразу! Остывшее уже негодно питье-то будет.
– Обязательно сразу, Берта, – успокоила я сиделку.
Подождала, пока вдалеке хлопнет кухонная дверь, и снова скользнула на второй этаж. Там какая-никакая жизнь. Хоть посмотрю на людей, раз уж на улицу не пускают. Все равно Берта и Брунхильда обедают долго, да потом еще чаи распивают и болтают.
Погода немного испортилась: ветер стал сильнее, на небе рябью бежали облака, все время пряча солнце. Потянула вверх раму и застыла, уловив движение там, вдали: между домами, поднимая пыль на немощёной дороге, мелькнула черная коляска, запряжённая парой упитанных рыжих коняшек.
А может, это и не коляска, а бричка: я в них совершенно не разбираюсь. В коляске сидел пожилой грузный мужчина в странном головном уборе: что-то среднее между кепкой и фуражкой. Почему-то в моей памяти само собой всплыло слово картуз…
В свою комнату я добежала быстрее, чем застучали в уличную дверь. Тихо уселась у окна, взяла в руки молитвенник и уткнулась в книгу. Некоторое время из прихожей доносились голоса, потом дверь в комнату распахнулась, и вошел полный, неприятнго вида мужчина довольно преклонных лет.
Там, когда я наблюдала его сверху, был виден только забавный головной убор и что-то вроде черного плаща-накидки, скрывающего грузную фигуру. Сейчас же я с любопытством, но осторожно рассматривала несколько нелепый его костюм: довольно узкие суконные короткие брюки, плотно обтягивающие жирные ляжки и застегнутые под коленями. Белые хлопчатобумажные чулки, обтягивающие кривоватые икры и собранные в гармошку на оплывших щиколотках. Громоздкие кожаные туфли с позеленевшими медными пряжками и широкими тупыми носами. А вот поднять глаза и взглянуть ему в лицо я почему-то так и не рискнула.
- День добрый, Эльза, – голос у мужчины сипловатый, с неприятным то ли хрипом, то ли покашливанием в конце предложения.
- Добрый день, - это все, что я рискнула произнести.
- Ты можешь идти, Берта. Я должен сам поговорить с племянницей. Ступай.