Семнадцатилетнему князю Александру Меншикову вернули его титулы князя двух империй: Российской и Австрийской, но титул герцога Ижорского не возвратили. Из 90 000 крепостных, принадлежавших его отцу, он получил только 2000. Из капиталов огромного движимого имущества ничего не получил. Его произвели в прапорщики Преображенского полка. Сын генералиссимуса дослужился до генерал-аншефа, гвардии майора, стал кавалером ордена Св. Александра Невского. Он умер в 1764 году, пятидесяти лет, оставив двух сыновей и двух дочерей.
Девять миллионов рублей были возвращены русскому правительству: из них восемь конфискованы государством, часть украл Эрнст Бирон и около миллиона получил Густав Бирон, женившийся на княжне Александре Меншиковой. Кстати, она была очень несчастлива в замужестве и умерла 13 октября 1736 года, в двадцатичетырехлетнем возрасте, не оставив детей.
Большой страстью временщика являлись лошади. Не случайно Манштейн в своих «Записках о России» сослался на высказывание австрийского посла Остейна: «Когда граф Бирон говорит о лошадях, он говорит как человек, когда же он говорит о людях и с людьми, то выражается как лошадь». Для своего фаворита императрица поручила Растрелли построить конный манеж, который казне обходился в 58 000 рублей ежегодно. Кстати, сама Анна Иоанновна, несмотря на возраст и свою полноту, научилась ездить верхом.
На исходе царствования Анны Иоанновны произошло событие, вошедшее в историю как «дело Волынского». Попытка русского дворянства — кабинет-министра А. П. Волынского, придворного архитектора П. М. Еропкина, горного инженера А. Ф. Хрущова и их сторонников — выступить против режима «бироновщины» была жестоко пресечена. Императрица не хотела отдавать Волынского под суд, понимая негативные последствия такого политического акта, однако мстительный Бирон настаивал. «Или я, или он», — не уступал герцог. Анна Иоанновна плакала, а временщик угрожал своим отъездом из России. Императрица уступила, Бирон в очередной раз торжествовал: в 1740 году Волынского четвертовали, Еропкина и Хрущова обезглавили, другим по его делу «урезали» языки и отправили на каторгу.
5 октября 1740 года во время обеда Анна Иоанновна неожиданно потеряла сознание и после этого уже не вставала, постель стала ее последней обителью. Приближенные Анны Иоанновны давно убеждали самодержицу заблаговременно составить духовное завещание о наследнике, но она всегда отвечала: «Это не уйдет!» И вот теперь, чувствуя угасание жизни и приближение перехода в иной мир, императрица была готова это сделать.
Можно было подумать, что 17 октября 1740 года во дворце императрицы Анны Иоанновны был назначен какой-то праздник. В этот день вечером к главному подъезду дворца подъезжали с разных концов города кареты и колымаги, из которых выходили в дорогих одеждах вельможи. Но слабое освещение дворцовых зал, блиставших обыкновенно во дни празднеств бесчисленными огнями люстр, и господствовавшая во дворце тишина, озабоченные лица съезжавшихся туда сановников, их перешептывание между собой и осторожная ходьба указывали, что на этот раз они собирались во дворец государыни не на веселое пиршество. И точно, они спешили теперь туда вследствие извещения их придворными врачами о том, что императрица была при смерти.
Собравшиеся в приемной государыни сановники и царедворцы с тревожным ожиданием посматривали на двери, которые через ряд комнат вели в опочивальню государыни. Оттуда им должна была прийти весть о том, как решилась судьба империи, а сообразно с этим и участь каждого из них, так как при известной перемене одни из них могли ожидать для себя нового почета и быстрого возвышения, тогда как другим, быть может, предстояло и совершенное падение, к тому же с конфискацией, а то и дальняя ссылка.
Сломленная наконец давнишним и теперь сильно развившимся недугом, лежала на смертном одре Анна Иоанновна, сохраняя еще полное сознание. Обширная опочивальня тускло освещалась двумя восковыми свечами, прикрытыми зонтом из зеленой тафты, и в этом полумраке в одном из углов комнаты ярко блестели в киоте, от огня лампадки, золотые оклады икон, украшенные алмазами, рубинами, яхонтами, сапфирами и изумрудами. Иконы эти были наследственные, переходившие от одного поколения к другому, сперва в боярском, а потом в царском роде Романовых.
У одного из окон опочивальни стояли два главных врача императрицы — Фишер и Санхец. Они вполголоса разговаривали между собой по-латыни, и по выражению их лиц нетрудно было догадаться, что всякая надежда на выздоровление государыни была уже потеряна и что они с минуты на минуту ожидали ее кончины. В соседней комнате находился духовник Анны Иоанновны, готовый напутствовать умирающую чтением отходной.
