Повернул влево и пошел, размашисто шагая, так быстро, будто его кто-то преследовал. Пройдя немного по Раушерштрассе, углубился в боковые переулки и вышел к мосту Бригиттенбрюкке — все это словно в полусне. Ни единой мысли не было у него в голове. Всякий, кто увидел бы его в таком виде — невысокий худой мужчина, торопливо идущий куда-то, простоволосый, с растрепанной шевелюрой, размахивающий на ходу руками (шляпа, зажатая раньше под мышкой, тем временем пропала, чего он даже не заметил), распахнутое пальто развевается на ветру, — мог счесть его за буйно помешанного. Люди, встречавшиеся ему по пути, останавливались и провожали его недоуменными взглядами. Был полдень. Время от времени солнце показывалось в просветах облаков и сразу же скрывалось. Легкий ветерок подернул рябью воду Дуная. Улицы в этот час были запружены людьми: все спешили на обед. Гордвайль шел по-прежнему очень быстро, по большей части держась тротуаров, когда же, переходя улицу, сходил на мостовую, то принимал превеликие меры предосторожности, смотрел налево и направо, остерегаясь проносящихся трамваев и автомобилей. Иногда он останавливался вдруг посреди тротуара, устремив взгляд в землю, как человек, погруженный в глубокие раздумья, стоял так несколько минут и шел дальше. Было видно, как двигались его губы, а руки производили странные движения, словно он разговаривал о чем-то сам с собой. Хотя ничего похожего на разговор не было, он только мурлыкал какой-то старый напев, переходя на шепот и не отдавая себе в этом отчета. Порой на губах его появлялась улыбка и застывала на какое-то время, так что возникало ощущение, будто это обычное для его лица выражение. Два или три раза он присаживался на попадавшиеся по пути скамейки, сидел пару минут и снова шел дальше. Неожиданно он оказался на Шулгассе, перед домом тестя, что-то знакомое мелькнуло в воздухе перед его глазами, но лишь на мгновение; ноги сами привычно замедлили шаг, однако он не стал задерживаться. Был один трудный вопрос, упрямо стучавший теперь у него в мозгу, и ему никак не удавалось найти на него ответ. Вопрос этот оформился у него именно на Шулгассе, словно соткался из самого воздуха этой улицы, и теперь занимал его беспрестанно. Ни при каких обстоятельствах Гордвайль не смог бы уяснить себе, для чего нужен был гроб, когда есть отличная коляска, коляска, которую он сам покупал… Издевкой это не было, просто не могло быть. Вот ведь и Tea сказала ему намедни, что теперь ребенок будет спать в гробу, а не в коляске… A Tea не склонна к шуткам… И вот это ему совершенно непонятно. К тому же этот гробик!.. Он же видел как-то собственными глазами, как снимали мерку для детского гроба, а этот гробик был намного длиннее ребенка! Даже слепому ясно!.. В то время как коляска ему в самый раз, словно по его мерке делана!.. Да и вообще, разве их можно сравнивать?! Коляска такая красивая, любо-дорого посмотреть, он тогда выбрал самую лучшую, а гроб — всего несколько оструганных кое-как досточек, еле скрепленных одна с другой!.. И к тому же кто может поручиться, что его хватит надолго?.. Только прикоснешься к нему, чтобы покачать ребенка он того и гляди рассыплется… Нельзя же каждый день покупать новый!.. Жаль, что он так устал сейчас, а то бы нашел Тею и не дал бы ей продать коляску!.. Боже, какая сегодня жара!.. Если бы он хоть воды захватил с собой!.. Вот ведь никто и не подумает предложить ему глоток холодной воды в такой жаркий день!.. Горло совсем пересохло от жажды!..
