Интересно, сможет ли она узнать меня сейчас? Сможет ли кто-то из моих прежних знакомых узнать меня сегодня? Виновен ты или нет, тюрьма меняет тебя, превращая в осужденного. Шагая по парковке, я по-настоящему помотал головой, как мокрый пес, чтобы выкинуть эти мысли из головы. Я сказал себе, что я, в конце концов, отсюда вышел, вот что главное. А из задней двери, главного выхода, значения это не имеет.
Так что вот он я. Свободный, как говорится, человек. И наплевать, что нет никаких блестящих шариков, коньяка или откормленных телят.
Рой-старший не стал вставать со своего места на капоте, чтобы встретить меня. Он смотрел, как я иду, и, когда я подошел к нему на расстояние вытянутой руки, он раскинул руки и притянул меня к себе. Мне было тридцать шесть. Я знал, что у меня впереди еще много лет, но не мог перестать считать те, что у меня забрали. Я прикусил губу и, чувствуя горячий вкус собственной крови, стоял под тяжестью и защитой рук своего отца.
– Рад тебя видеть, сын, – сказал он, и я насладился этим словом, его правдой.
– И я рад, – сказал я.
– Рановато ты.
Тут я не смог сдержать улыбку. Я даже не знал, о каком именно
– Ты же меня всегда учил, что на пять минут раньше – это уже поздно.
Он тоже улыбнулся:
– Рад, что ты меня слушал.
– Всю свою жизнь.
Мы сели в «Крайслер». Когда меня посадили, он ездил на этой же машине.
– Хочешь навестить Оливию? Я сегодня там еще не был.
– Нет, – сказал я. Я был не готов предстать перед прямоугольником земли и увидеть глубокие буквы маминого имени, высеченные в холодном мраморе. Единственной женщиной, кого мне хотелось увидеть, была Селестия, но она была в Атланте, за пятьсот семь миль по шоссе отсюда, и даже на знала, что я уже на свободе. Рой-старший выпрямился:
– Ладно, ничего страшного. Оливия никуда не денется.
Думаю, он хотел сказать это небрежно, но слова врезались глубоко.
– Нет, не денется, – сказал я.
Следующие несколько миль мы ехали в тишине. Слева огни казино соревновались с солнечным светом и выигрывали. Сновали машины в поисках парковки. Впереди из кустов торчал нос патрульной машины: контроль скорости. Все, как всегда.
– Ну, и когда ты к ней поедешь?
На этот раз «к ней» – это к Селестии.
– Через пару дней.
– Она уже знает?
– Да. Я ей написал. Но она не знает, что дата изменилась.
– А как она узнает, если ты ей не сказал?
Отвечать мне было нечего, и я сказал правду:
– Дай мне сначала прийти в себя.
Рой-старший кивнул:
– Ты уверен, что вы по-прежнему женаты?
– Разводиться она не стала. Это что-нибудь да значит.
– Дела у нее идут неплохо, – сказал Рой-старший.
– Ну, да, наверное, – кивнул я. Я почти сказал, что так прославиться художница может только в Америке, но это могло прозвучать жалко или ревниво. – Я ей очень горжусь.
Папа, не отрываясь, смотрел на дорогу.
– Я ее с похорон Оливии не встречал. Она пришла с твоим другом, Андре. Рад был тогда ее увидеть.
Я снова кивнул.
– Прошло уже два года, даже чуть больше. И больше она не появлялась.
– Да, и у меня тоже, но она высылала мне деньги. Каждый месяц.
– Это уже кое-что, – сказал Рой-старший. – Не так уж и мало. Когда доедем домой, я покажу тебе журнал с ее фото.
– А я уже видел, – ответил я. Селестия сфотографировалась с куклами, которые были очень похожи на ее родителей. На фотографии она улыбалась так, будто не страдала в жизни и дня. Я прочитал статью трижды. Два раза про себя, а один – вслух Уолтеру, который признал, что в статье обо мне не было сказано ни слова, но он также заметил, что там не было сказано ни слова и о каком-то другом мужчине. В общем, на журнал я еще успею посмотреть.
– Они подписаны на «Эбони», ну, в тюрьме. Еще на «Джет» и «Блэк Энтерпрайз»[38]. Вся троица.
– Это расизм? – спросил Рой-старший.
– Есть немного, – хохотнул я. – Мой сокамерник читал «Эссенс»[39]. Он обмахивался журналом и говорил: «Сколько же на воле женщин без мужика!» Он был дядька постарше. Его Уолтером звали, он там за мной приглядывал, – мой голос задрожал от чувств, которых я не ждал.
– Правда? – Рой-старший снял руку с руля, будто собирался поправить зеркало, но вместо этого он почесал подбородок и снова взялся за руль. – Бог милостив. Хотя бы в мелочах.
Свет уже переключился, и сзади машины нам сигналили, но робко, будто не хотели нас прерывать.
– Я благодарен чему-то или кому-то, что помогло тебе вернуться живым, сын.
Дорога до Ило занимала сорок пять минут – за это время вполне можно было сбросить груз с плеч, но я не стал делиться с Роем-старшим новостями, которые бились мне в черепную коробку последние три года. Я сказал себе, что эта история – не пакет молока и не протухнет, если я отложу ее на потом. Правда останется правдой и через неделю, и через год, и через десять лет, сколько бы времени ни прошло, прежде чем я захочу рассказать Рою-старшему об Уолтере, если я вообще захочу.
Рой-старший въехал во двор.
