Брак по-американски полностью

– У нас тут что-то неладное творится, – сказал он. – У меня чуть «Крайслер» не украли. Приехали сюда на эвакуаторе, когда меня не было дома, и сказали соседям, что это я попросил. Повезло, что мой приятель, Уиклиф, был дома и прогнал их пистолетом.

– Уиклиф это этот? Которому уже за восемьдесят?

– Неважно, сколько тебе лет, если у тебя – пистолет, – ответил Рой-старший.

– Только в Ило, – сказал я.

Было странно идти домой без сумок. Незанятые руки свисали по бокам и казались мне бесполезными.

– Есть хочешь? – спросил Рой-старший.

– Умираю.

Он открыл боковую дверь, и я зашел в гостиную. Все было так же, как и всегда, – диванные модули расставлены так, чтобы было удобно смотреть телевизор. Кресло с откидной спинкой заменили на новое, но стояло оно на старом месте. Над диваном висела большая картина, которую обожала Оливия: безмятежная женщина в африканском тюрбане читает книгу. Она нашла ее на свопе[40] и приплатила за позолоченную раму. В комнате было настолько чисто, что от дорожек, которые на ковре прочертил пылесос, слегка пахло лимоном.

– Кто это тут убирался?

– Женщины из маминой церкви. Когда они узнали, что ты освобождаешься, сюда нагрянула армия поварих и уборщиц.

Я кивнул:

– Заприметил кого-нибудь?

– Нет, – ответил Рой-старший. – Для такого пока рановато. Давай. Иди умойся.

Намыливая ладони в раковине, я думал об Уолтере, как он маниакально мыл руки. Интересно, к нему уже перевели нового сокамерника? Я отдал ему все свои вещи: одежду, зубную щетку, несколько книг и радио. Даже дезодорант. Нужное он оставит себе, а все, что можно обменять или продать, обменяет или продаст.

Мне нравилось держать руки в горячей воде, и я стоял так до тех пор, пока температура не стала невыносимой.

– Там у тебя кое-какие вещи на кровати. Завтра можешь докупить все, что нужно, в «Волмарте»[41].

– Спасибо, пап.

Это слово, папа. Я никогда не обращался к Уолтеру так, хотя знал, что ему бы это понравилось. Он даже говорил так пару раз себе под нос: «Слушай меня, я твой папа». Но я никогда не позволял себе произнести это слово.

Когда я умылся, мы с Роем-старшим стали раскладывать еду по тарелкам. Стандартное меню, которое обычно приносят, если кто-то умер: запеченная курица, тушенная с ветчиной стручковая фасоль, пшеничные булочки, макароны с сыром. Рой-старший поставил свой ужин в микроволновку, понажимал на кнопки, внутри зажегся свет, и тарелка начала вращаться. Металлическая кайма на посуде постреливала, как игрушечный пистолет, и искрила. Надев прихватку-варежку, он достал свою еду, накрыл тарелку салфеткой и протянул руку, чтобы взять мою.

Мы сели в гостиной, поставив еду себе на колени.

– Хочешь сказать молитву? – спросил Рой-старший.

– Небесный, – начал я, снова запнувшись на слове отец. – Спасибо тебе за эту пищу, которая питает наши тела, – я попытался добавить к этому что-то еще, но мог думать только о том, что матери у меня больше нет, а моя жена тоже сейчас не со мной. – Благодарю тебя за своего отца. Благодарю тебя за этот праздник.

Потом я добавил:

– Аминь.

Я сидел, склонив голову, ожидая, что Рой-старший повторит за мной. Но он молчал, поэтому я взглянул на него и увидел, что он сидит, закрыв рот рукой, и слегка раскачивается.

– Оливия хотела только дожить до этого дня. Больше она ни о чем не просила, и вот сегодня она не с нами. Ты дома, а мы сидим и едим чужую еду. Я знаю, что у Господа свои намерения, но это неправильно.

Я мог бы подойти к нему, но разве мне под силу утешать взрослого мужчину? Оливия бы села рядом с ним, прижалась бы грудью к его лицу и успокоила бы его по-женски. Хоть я и был голоден, я взял вилку только тогда, когда он был готов взять свою. Но к тому моменту магия микроволновой печи уже испарилась и еда стала жесткой и сухой.

Рой-старший встал:

– Ты устал, сынок? Я пойду лягу. Хочу встать с утра пораньше.

Было только семь вечера, но дни зимой короткие, хоть и теплые. Я пошел к себе в комнату и надел пижаму, которую для меня принес Рой-старший или женщины из церкви.

По вольным меркам пять лет – это долго. В тюрьме же это не тянет на вечность. Просто отрезок времени со зримым концом. Иногда я гадал, поступал бы я иначе, если бы знал, что мне грозит только пять лет. Тяжело сидеть за решеткой в тридцать пять, но было бы мне настолько тяжело, если бы я знал, что через год выйду на свободу? Время не всегда можно измерить цифрами в часах, днями календаря или даже горстью песчинок.

«Селестия». Я проделывал это каждую ночь, твердил ее имя как молитву, хотя бумага, на которой она написала мне свое последнее письмо, уже стала одного цвета с ладонями моих бесполезных рук. Даже когда я совершал поступки, которых стыдился, я всегда думал о ней, гадая, как я ей об этом расскажу, что мне дали, что украли, к кому я прикасался. Порой мне казалось, что она поймет. А если и нет, то сумеет посочувствовать. Она поймет, что я думал, что останусь там навсегда.