Брак по-американски полностью

– Когда я был с ней, она мне показала, как снова стать собой, или, наверное, она познакомила меня с новым мной, с человеком, которым я должен стать в будущем. Это было замешено не только на сексе. Но я не могу врать тебе и говорить, что у нас ничего не было. Она приняла меня как мужчину или, может быть, просто как человека.

Взгляд у Селестии был невыразительным, как яйцо.

– Ну, а как ее зовут?

– Давина Хардрик. Она спросила, что между нами было. В смысле, между мной и ей, не между мной и тобой.

– И что ты ей сказал? – в ее голосе было только любопытство.

– Я сказал ей, что я женат.

Селестия кивнула, погасила свет и притянула меня на кровать.

– Да, ты женатый мужчина.

Я лежал в темноте, в неуверенности, будто не мог вспомнить собственное имя. Давина сказала, что единственный вопрос заключается в было или не было, но это такая же выдумка, как начать по новой. До конца наших жизней между мной и Селестией что-то будет. Ни один из нас никогда не сможет насладиться идеальным спокойствием не было. Когда на прикроватных часах мигнула полночь и Рождество закончилось, я почувствовал, как моя жена, покусывая, целует мои плечи. Я чувствовал грусть в ее дыхании, но она продолжала ласкать меня, произнося мое имя скорбным шепотом. Я повернулся к ней лицом; голова Селестии в моей ладони казалась хрупкой, как лампочка.

– Джорджия, ты не обязана.

Она прервала меня поцелуем, и я не уверен, что хотел его. В свете часов на тумбочке я различил ее напряженные брови и дрожащие ресницы.

– Мы не обязаны, – сказал я. – Мы можем просто лечь спать.

Ее кожа жгла мне бедро, когда я теребил кружевной подол ее ночнушки. Мои руки сами собой устремились к ее телу, но под моими пальцами ее мускулы напрягались. Будто я обращал ее в камень, клетка за клеткой.

– Вот как я тебя люблю, – сказала она, откинувшись на груду подушек. Даже в темноте я мог разглядеть, как ее грудь учащенно поднималась и опадала, ее дыхание, как у птицы в руке. – Пожалуйста, Рой. Пожалуйста, дай я все сделаю правильно.

Когда я сидел в тюрьме, Оливия навещала меня каждые выходные, пока могла. Я всегда был рад ее видеть, но всегда стыдился, что она видит меня. Однажды в воскресенье она как-то переменилась, но я не совсем мог описать как. Она, должно быть, узнала о раке, но мне не сказала. Я заметил ее дыхание; Оливия сама это осознавала, и ее внимание цепляло взгляд. Она тогда вдыхала воздух так же, как Селестия сейчас: быстро и испуганно.

– Рой-младший, – сказала Оливия. – Я ни в чем не сомневаюсь. Я просто хочу от тебя услышать, что ты этого не делал.

Я откинулся назад, вздрогнув, будто она плюнула мне в лицо. Оливия потянулась ко мне, как бросаются за стаканом, упавшим со стола.

– Я знаю, что не делал, – ворковала она. – Я знаю. Пожалуйста, дай мне услышать это от тебя.

– Я все время был с Селестией. Можешь ее спросить.

– Я не хочу спрашивать у нее, – сказала мама. – Я хочу услышать это от тебя.

Я не могу вспоминать этот день, не слыша дыхания вокруг ее слов, не воображая, как опухоли множатся, поглощают ее тело. Оливия умирала, а я говорил с ней с горечью во рту. То, что я не знал, ничего не меняет.

– Мама, – сказал я. Я говорил с ней, будто она была отсталой или не говорила по-английски. – Я не насильник.

– Рой-младший, – начала она, но я ее перебил.

– Я больше не хочу разговаривать.

В тихой комнате моя жена подняла свои красивые руки, обвив ими мою шею, притягивая меня к себе с силой, которой я от нее не ждал.

– Я хочу, чтобы тебе было хорошо, – ее голос был смелым и решительным.

– Я этого не делал, – сказал я. – Я не трогал ту женщину. Она думала, это я. Ей нельзя было доказать, что это не я ворвался в ее номер и схватил ее. Когда она давала показания, я не мог даже взглянуть ей в лицо, потому что в ее глазах я был варваром, хуже собаки. Когда я смотрел, как она смотрит на меня, я становился тем, кем она меня считала. Хуже про мужчину и не скажешь.

– Шшш, – сказала Селестия. – Все закончилось.

– Ничего никогда не заканчивается, – сказал я, снимая ее руки с моих плеч. Я лежал рядом с ней, вспоминая, как мы растянулись на асфальте, когда нам было запрещено прикасаться друг к другу. – Селестия, – сказал я, удивившись, каким низким был голос в моей груди. – Я не насильник. Понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать?

– Да, – сказала она, но выглядела она растерянно. – Я никогда не думала, что это ты. Я знаю, за кого я вышла замуж.

– Джорджия, – сказал я. – Я тоже знаю, на ком я женился. Ты во мне. Когда я прикасаюсь к тебе, твоя плоть отзывается в моих костях. Думаешь, я не чувствую, как тебе грустно?

– Мне страшно, – сказала она. Жалкая страсть передавалась через ее пальцы. – Тяжело начинать заново.