Брак по любви полностью

…Чем глубже он погружается в свою самость, в свои самости, чем скрупулезнее себя исследует, чем более доскональному анализу подвергает свое «я», тем больше приходит к выводу, к полному осознанию, что единственной уместной и подобающей темой для романиста – любого романиста – является он сам. Более того, это единственное, о чем можно писать честно.

– Х…ня! – Рания стояла прямо у нее за спиной. – Простите, миссис Горами, случайно вырвалось. Единственная подобающая тема для романиста – это он сам? Ну да, мы же не хотим, чтобы романисты испытывали интерес к миру. Или, боже упаси, что-нибудь выдумывали! Кто этот идиот?

Ясмин выключила радио:

– Мне нужно проветриться. Пойдем в парк.

Они шагали по широкой центральной аллее, засаженной раскидистыми буками с куполообразными кронами. Сквозь темно-зеленую листву пробивались оранжево-золотые блики. Под ногами хрустели буковые орешки. С самого выхода из дома девушки не перемолвились почти ни словом, но Рания взяла Ясмин под локоть, и Ясмин не отняла руки. Когда они дошли до Таттон-Хилл, Рания предложила посидеть в кафе. Ясмин подняла взгляд на серые каменные стены и архитравы из песчаника, поблескивающие на фоне ясного голубого неба.

– Погода слишком хорошая. Давай останемся на свежем воздухе.

– Как насчет игровой площадки? – спросила Рания. – Смотри, там никого.

Повернув налево, они направились вниз по дальнему склону к пиратскому кораблю, веревочным переходам и оранжевым канатным сеткам-лазалкам. У подножия холма коротенький воскресный поезд из четырех вагонов, тащившийся по рельсам, приостановился, дожидаясь, пока три светоотражающих жилета перейдут рельсы и подадут сигнал, что путь свободен. С чьего-то заднего двора лениво вился дымок костра. По траве скакала ворона.

На запертых на висячий замок воротах висело объявление: «Игровая площадка закрыта на ремонт».

– Сюда, – позвала Рания. – Мы пролезем.

– Но туда нельзя. – Однако она протиснулась в дыру в заборе следом за Ранией. Вон там, за стеной из покрышек, она впервые поцеловала Руперта Гази.

Рания сунула голову в огромную бетонную водосточную трубу, покрытую граффити.

– Мочой воняет.

– На качели, – предложила Ясмин.

– Наперегонки! – крикнула Рания.

Качели были непомерно огромные, так что, ухнув вниз, вы впечатывались в прорезиненную площадку, а взлетев, ударялись пахом о металлическую ручку. Но если приноровиться и уравновешивать друг друга, можно было спокойно качаться вверх-вниз, не стукаясь и не ушибаясь.

– Блин, больно, – сказала Рания, тяжело приземлившись.

Она с силой оттолкнулась, и Ясмин подбросило вверх.

– Рания! Нет! – завопила Ясмин, едва не свалившись с качелей.

– Ты в порядке?

– Да. Просто будь поосторожнее.

– Нет. В смысле ты в порядке?

Ясмин кивнула.

– Можешь сказать мне, чтобы я не лезла не в свое дело.

– Если честно, мне не хочется это обсуждать.

– Все нормально. Поговорим о чем-нибудь другом.

Но они не стали ни о чем говорить, и вскоре Рания по давней детской привычке закрыла глаза. Если закрыть глаза на качелях, то взмывая ввысь и падая вниз, чувствуешь, что летишь, и желудок слегка отстает, но в конце концов становится на место.

Ясмин запрокинула голову. В небесной синеве плыло одинокое белое облако. Оно выглядело таким далеким, но, когда она воспаряла в высоту, казалось, будто до него рукой подать. За этой стеной из покрышек Ясмин в пятнадцать лет поцеловала семнадцатилетнего Руперта Гази. Он носил тесные джинсы Diesel, водил мопед, а иногда – машину своей мамы, хотя права у него были только ученические, и на вкус был как лакрица и окурки. «Руперт, Руперт, Руперт», – писала она в тетради по биологии и вымарывала его имя, пока кончик ручки не дырявил страницу.

У него дома они снова поцеловались, – очень много слюны, очень много зубов, – Руперт позвал ее подняться с ним наверх, и она собиралась согласиться, хотя он запустил язык ей в ухо. Но потом заявились Ариф с младшим братом Руперта и все испортили. Ночью, в постели, Ясмин гладила себя между ног и просунула пальцы внутрь, воображая, что это он. Посасывая уголок одеяла, повернувшись сначала на бок, а потом на живот, она ласкала и гладила себя, пока не напряглась всем телом, а потом стала очень мягкой.