– Я бы хотела провести в постели весь день. С герцогом Берлингемом, – шепчет она, прижимаясь ко мне всем телом сверху, чтобы между нашими телами не осталось ни малейшей дистанции, и я обнимаю ее в ответ.
– Джемма, могу ли я предложить тебе вкуснейший завтрак в постель? – спрашиваю ее я, кивая на тележку, которую слуги оставили у дверей.
– Не знаю, – морщится она. – Я не фанат завтраков в постель.
Я изумленно смотрю на нее:
– Что? Ты первый человек, который не любит завтракать в постели!
– У меня ассоциации с больными. В больнице тебе дают поднос прямо в кровать.
Я крепко обхватываю ее за бедра и переворачиваю на спину на матрас, придавливая собственным весом.
– Сейчас я принесу тебе завтрак в постель, и посмотрим, смогу ли я изменить твои ассоциации с больницей.
Она с весельем и любопытством наблюдает, как я везу к кровати тележку, нагруженную всякими вкусностями.
– Почему мне кажется, что ты что-то задумал?
– Так и есть, – отвечаю я далеко не невинным тоном.
Кладу серебряный поднос на белоснежные простыни из египетского хлопка и оставляю ниточку меда между ее грудями, а потом мучительно медленно слизываю ее.
А потом аккуратно слизываю джем с ее шеи.
И съедаю кусочки круассана с ее живота, прихватывая кожу губами.
Если бы кто-то месяц назад сказал мне об этом, я бы поставила все свое состояние на то, что это просто не может случиться. И проиграла бы.
Я и Эшфорд.
Мы ненормальные. Нормальными мы никогда и не были, количество наших недостатков сильно перевешивает количество достоинств. Но достоинства…
Мы самозабвенно отдались чувству и вышли из-под контроля.
Вернее, контроль есть – во всяком случае, на людях.
Все настолько привыкли видеть нас такими сдержанными, отстраненными и полными достоинства, что теперь было бы странно сюсюкать и давать друг другу нежные прозвища, публично демонстрируя свою привязанность, так что мы продолжаем вести себя как прежние бесстрастные Паркеры, пара влюбленная, но очень сдержанная.
Но от этого напряжение и притяжение между нами лишь усиливается, настолько, что стоит только двери закрыться за нами, как мы бросаемся в объятия друг друга, жадно целуясь.
Мы балансируем на грани между подростковой страстью и нимфоманией.
По крайней мере, вечером, в уединении его комнаты, нас ждет целая ночь на воплощение фантазий.
Если бы его кровать могла говорить… и гостиная. И его кабинет. И оружейная. И подвалы. У меня платье до сих пор в пятнах бургундского… Какая разница! Все равно Эшфорд сорвал его с меня полчаса назад, и теперь оно валяется где-то на полу. На своей коже я хочу чувствовать только простыни его кровати. И его, конечно.
Перекатываюсь на бок, и мое лицо оказывается на расстоянии дыхания от его. Каждый раз я удивляюсь, насколько невероятные у него зеленые глава. Он красив. Не знаю, была ли я слепа раньше или ослепла сейчас. Определенно, раньше меня ослепляли предубеждения и ненависть, но все время целая толпа девушек хотела отобрать его, начиная с «шесть-шесть-шесть» и этой Порции. Порция. Я ее обезвредила, частично, но не совсем, и не знаю, мудро ли поступаю, забыв про нее.
– Ты счастлива? – спрашивает он, убирая мне прядку волос за ухо.
– Очень.
– Тогда о чем ты хочешь меня спросить?
– Я?
– Да, я вижу по твоему выражению лица. Ты что-то хочешь спросить.
Киваю и набираюсь смелости:
– Думаю, пришло время поговорить о Порции.
– Порции? – удивленно переспрашивает он.
– Дерек, твоя мать, Харринг – все они хотя бы раз упоминали ее, кроме тебя, а учитывая, что касается это именно тебя, я бы хотела, чтобы ты воссоздал полную картину.
– Нет никакой картины, – неопределенно отвечает он.
– Все были готовы спорить, что вы поженитесь. Очевидно же, что что-то было… – Чтобы показать, что я вовсе не собираюсь выходить на тропу войны, трусь щекой о его шею, вдыхая его запах, смешанный с запахом секса, которым мы только что занимались.
– Хорошо, но обязательно всегда помни, что все, что я тебе скажу, – это прошлое.
– Учту.
