Когда работа закончилась, устройство представляло собой… то же, что смастерил Гарлик. В каком-то смысле. Однако связь новой машины с оригиналом была такой же, как у супергетеродинного радио с двадцатицентовым детекторным приемником. И, как и ее предшественница, едва родившись, она начала строить новую, улучшенную версию себя.
Тони Бревикс, его жена, пятеро детей и кот ехали в свой новый дом.
Тони вел грузовик: ржавую, расхлябанную, заплатанную посудину вместимостью в четверть тонны с огромной трансмиссией и слабосильным мотором, который даже в начале своего жизненного пути – то есть много лет назад – больше сорока двух лошадиных сил не выдавал. Кузов грузовика был плотно забит семейным имуществом: Бревиксы не паковали пожитки в коробки и ящики, а пихали так, чтобы больше уместилось. В кабине с Тони по очереди ехали дети – один, иногда двое; по каким-то неведомым причинам путешествие на холоде, на ветру, в бензиновой вони, сочащейся сквозь щели в полу, и в страшной тряске (грузовик был перегружен в несколько раз, а амортизаторов всего три, и те работали кое-как, так что двигался он как-то странно, словно припадая на все колеса разом) безмерно их радовало. Кота в грузовик не брали: стекла в окнах кабины отсутствовали.
Женни Бревикс (при рождении она получила имя Блаженство, и как его только не сокращали: на высоте семейных конфликтов ей случалось становиться и Блажью, и Лажей) вела фургон: длинный, с низкой посадкой, очертаниями напоминавший бейсбольную биту и, словно бездонная бочка, жравший бензин. Вела с большим мастерством и великим трепетом: пару недель назад Женни куда-то засунула свои водительские права – и не сомневалась, что сообщение об этом большими светящимися буквами пылает на бортах их каравана.
Близился к концу второй день пути. В темноте они свернули не туда и сбились с намеченного маршрута, хотя двигались по-прежнему в нужном направлении – и начали уже горько жалеть о своем решении преодолеть последние восемьдесят миль одним рывком, а не ночевать в мотеле. Нервы были на пределе, мочевые пузыри готовы лопнуть; двое детей хныкали, один ревел, и только четырехлетняя Шерон – обычно она либо спала, либо болтала без умолку – сейчас, по счастью, спала. Кот бродил по фургону кругами, обтирая боками все углы, и каждые три секунды издавал монотонное и скрипучее: «Мя-я-яу!» Иногда прыгал Женни на плечи, чувствительно проходился по ней когтями – и каждый раз она до боли в зубах сжимала челюсти. Младший отпрыск Бревиксов, ехавший в колыбельке на соседнем сиденье, то и дело пытался встать, так что одной рукой Женни крутила руль, другой придерживала младшенького. Всякий раз, как он приподнимался, она укладывала его обратно – а он всякий раз отвечал пронзительным обиженным воплем.
Тони в грузовике мрачно всматривался в зеркало заднего вида, покрытое паутиной царапин и трещин, сквозь которые сложно было что-то разглядеть. Вместе с ним ехали пятилетняя Кэрол (она ревела) и восьмилетний Билли (он хныкал). Билли в подробностях расписывал, как ему хочется есть и пить. Кэрол ревела без слов, монотонно, на манер кошачьего мяуканья – возможно, у кота этому и научилась; плач ее свидетельствовал не о каком-то горе или боли, а только о пустом желудке. При виде огней встречной машины она тут же перестала плакать и громко объявила:
– А вот еще один! Пап, скажи «вот сукисын»! Скажи! Скажи, пап!
Тут же Билли прекратил свои ламентации («Ух, как я хочу горячего шоколада! Я бы сейчас выпил сразу три чашки горячего шоколада! Или четыре! Или пять…») и возмущенно заорал:
– Пап, Кэрол говорит «сукисын»! Так нельзя говорить! Пап, скажи ей!
– Кэрол, не говори так, – рассеянно отозвался Тони.
Встречная машина была уже совсем рядом; Тони сощурился и закрутил руль, стараясь разъехаться с ней на узкой дороге, и при этом сказал именно то, чего ждала Кэрол.
Тони ехал впереди, фургон сзади, да и вообще предполагалось, что выбирать правильную дорогу – обязанность главы семейства. (Правильную дорогу они давно потеряли.) Некоторое время в зеркале заднего вида то и дело мелькали огни фургона; каждый раз Тони приветливо мигал ему фарами и ехал дальше. Но примерно через час фургон обогнал его, пронесся мимо, словно брошенное вскользь оскорбление, перегородил дорогу и остановился, сердито сверкая тормозными огнями. Тони очень постарался вовремя затормозить; но Женни, хоть и отлично водила, не учла, что дорога скользкая, а грузовик тяжело нагружен и сразу не остановится. Короче говоря, грузовик поддал фургону под зад.
Раздалась неописуемая какофония. Тони зажмурился, заткнул уши и сидел так, пока не ощутил, что его дергают за рукав с громким и настойчивым:
– Пап! Пап!
– Да, Билли? Кэрол, помолчи хоть немного! – бросил он рыдающей Кэрол.
– Пап, ты врезался в фургон!
– Я заметил, – со стоическим самообладанием ответил Тони.
– Пап!
– Да, Билли?
– А зачем ты врезался в фургон?
– Ну… наверное, мне просто так захотелось. – Он поднялся с места. – Посиди здесь, Билли. И постарайся успокоить Кэрол, ладно?
